Личным фотографом Леонида Ильича я стал в конце шестидесятых и видел, как год за годом огромная ответственность и неограниченная власть безжалостно его изнашивают.
Очередной этап переговоров о разрядке проходил во Владивостоке. 1974 год, ноябрь. Лидер СССР Леонид Брежнев и президент США Джеральд Форд прощаются в аэропорту. На американце доха из аляскинского волка.
— Какая у вас знатная шуба! — восхищается Леонид Ильич.
— Хотите примерить? — улыбается Форд. — Прошу вас!
Леонид Ильич накидывает шубу и любовно проводит рукой по меху.
— А вам идет! — говорит Форд. — Ну и носите!
Попытки вернуть доху хозяину успехом не увенчались. Домой американский президент улетал в одном костюмчике. В моем архиве есть кадр, где раздетый Форд машет рукой с трапа самолета, и фото Леонида Ильича — в обновке. Не помню, правда, чтобы за следующие восемь лет он хоть раз ее надел. Говоря комплимент и принимая подарок, Брежнев хотел сделать гостю приятное, расположить к себе. И своего добился: по возвращении Форд рассказывал газетчикам, какой советский лидер обаятельный и свойский парень.
Впрочем, дружеские отношения с тем же Фордом, другими американскими президентами, главами европейских капстран не мешали Брежневу жестко отстаивать интересы Союза и всего соцлагеря на важных переговорах. Что бы ни говорили, он был прекрасным психологом и мудрым политиком. А еще — красивым, импозантным и энергичным мужчиной. Таким бы и остался в памяти людей, если бы ушел с поста, когда хотел, — в середине семидесятых. Не отпустили соратники, опасаясь, что новый лидер наберет свою команду.
Личным фотографом Брежнева я стал в конце шестидесятых и видел, как год за годом огромная ответственность, неограниченная власть и сумасшедший темп, в котором жил глава государства, безжалостно его изнашивают. Доброй памяти Леонид Ильич достоин еще и потому, что сам был сердечным и отзывчивым человеком. Сегодня я хочу рассказать об этом не только словами, но и фотографиями. Только сначала — предыстория того, как я стал личным фотографом генерального секретаря ЦК КПСС.
Окончив школу, мы с приятелем-одноклассником решили поступать в МАИ. Поскольку с математикой у обоих было не ахти, само собой — провалились. Пошли на авиастроительный завод, где было свое ПТУ. Через год я уже самостоятельно клепал фюзеляжи. А в соседнем цеху, где делали среднюю часть крыла самолета, центропланы, трудился будущий зять Брежнева — Юра Чурбанов.
Мы были хорошо знакомы: встречались на комсомольских собраниях и соревнованиях по волейболу. Уже будучи сотрудником Фотохроники ТАСС, встретил Чурбанова в ЦК ВЛКСМ, где он заведовал сектором по работе с подростками, а я пришел за разрешением на съемку в одной из колоний для несовершеннолетних. Спустя еще несколько лет, приехав на дачу Леонида Ильича в Заречье, вдруг увидел: на крыльцо выходит по-домашнему одетый Чурбанов.
— Володя, привет! Ты что тут делаешь?
— Работаю. Приехал генеральному снимки показать. А ты как здесь оказался?
— А я член семьи.
— У-у-у! — непроизвольно вырвалось у меня. — Вот оно что. Поздравляю.
Фотографировать я начал еще в школе. Не оставил своего увлечения и после женитьбы в 1959 году. «Окрутили» меня рано — в двадцать лет, а в двадцать один я уже был отцом. Отправляясь по выходным с дочкой на прогулку, обязательно брал с собой фотоаппарат — снимал городские пейзажи, жанровые картинки.
Журнал «Советское фото» увидел в газетном киоске возле заводской проходной. Стал листать: о, они, оказывается, и с любителями работают! Просят присылать снимки на конкурс, лучшие обещают опубликовать... В тот день едва дождался конца смены, а вернувшись домой, напечатал с десяток фотографий, положил в конверт и отправил в редакцию. Вскоре одна из моих работ была опубликована в «Советском фото», и почти одновременно с выходом номера — звонок из Фотохроники ТАСС с приглашением приехать на встречу с главным редактором агентства Кузовкиным.
На столе у Николая Васильевича лежали все присланные мной фотографии.
— Вы не хотели бы у нас стажироваться? — без предисловий спросил Кузовкин.
— Да, хотел бы. Очень.
— А сколько зарабатываете на заводе?
— Зарплата у меня приличная.
— Ну сколько?
— Две тысячи.
— М-да... А у нас стажерская ставка — четыреста десять. Поэтому сразу можете не отвечать — посоветуйтесь с семьей...
Пришел на другой день в цех и острее прежнего почувствовал: ну не мое это дело — авиастроение! Узнав, что ухожу, начальник цеха схватился за голову:
— С ума сошел?! Ты уже сейчас классный специалист, перспективы для роста — огромные. Подумай!
— Уже подумал.
— Ты знаешь, я никого обратно не беру, но если решишь вернуться — сделаю исключение.
Когда объявил о своем решении дома, случился большой скандал. Особенно возмущался тесть-металлург, который счел мой уход с завода едва ли не предательством — и рабочей профессии, и семьи: «Ты о жене и маленькой дочери подумал? Только начали на ноги вставать — мебель купили, ковер, а теперь что? Твоей зарплаты на еду не хватит!»
Я стоял на своем, за что поплатился несколькими неделями бойкота. С домашней холодной войной примиряли новая интересная работа и возможность учиться у великих фотокорреспондентов, прошедших Великую Отечественную: Николая Кулешова, Наума Грановского, Эммануила Евзерихина, Николая Ситникова, Вадима Ковригина. Последний на протяжении нескольких лет был личным фотографом Сталина, за что, собственно, и расстался со свободой.
В 1950 году во время голосования на выборах в Верховный Совет СССР вождь очень низко наклонил голову и козырек фуражки закрыл лицо. Давать такую фотографию в газеты было нельзя. Пришлось прибегнуть к фотомонтажу, о чем знали только сам Ковригин, Кузовкин и художник Владимир Данилов. Нашли в архиве схожую по ракурсу фотографию Сталина с других выборов, вырезали голову и приклеили на место той, что с закрытым лицом. Потом пересняли, отретушировали.
Результат совместной работы получился отличный, в редакциях газет, куда было отправлено фото, никому и в ум не пришло, что это монтаж. И вдруг как гром среди ясного неба — одно из американских изданий публикует снимок без ретуши, на котором четко видно: голова вождя приклеена. Рядом — язвительно-недоуменный комментарий. Как промежуточный вариант попал в США, мне неизвестно. Были всякие предположения: лаборанты, отправлявшие материал в зарубежные пресс-агентства, перепутали негативы, кто-то намеренно «слил»...
Ковригина арестовали, на допросе он взял вину на себя — не сдал ни Кузовкина, ни художника. Сказал: «Я все сделал один. И никто, кроме меня, о монтаже не знал». Несколько дней из фотографа выбивали признание в заговоре против вождя. От расстрела спас фотопортрет Сталина, висевший в кабинете следователя. Самый известный, с трубкой. Когда Ковригин сказал, что это его работа, следователь не поверил. Но наведя справки и убедившись, что это так, смягчил статью. Вадима Владимировича отправили на поселение в Казахстан. После реабилитации в 1956 году Ковригин вернулся в Москву, и Николай Васильевич Кузовкин, помня, что обязан фотографу жизнью, взял его в штат.
Моим первым заданием в качестве стажера была командировка в Тамбовскую область. Я растерялся:
— Ноябрь на дворе, поля в снегу — никаких работ. Чего там снимать-то?
— Но деревенские на зиму в спячку не впадают! — отрезал Кузовкин. — Живут, работают.
В аэропорту Тамбова меня встречал секретарь обкома по сельскому хозяйству — приезд тассовского корреспондента в ту пору был серьезным событием. Сейчас уже не вспомню: сам совхоз «Арженка» в качестве объекта выбрал или кто посоветовал, но его директор очаровал меня с первой минуты: в дохе, высокой папахе, белоснежных валенках, статный, громогласный, уверенный в себе.
Купец — да и только! Несколько часов кряду рассказывал, какое у него крепкое хозяйство и грандиозные планы. Я сделал снимки, сочинил подписи под ними и отправил фоторепортаж в редакцию. Вечером в тамбовскую гостиницу, где остановился, позвонил Кузовкин: «Молодец! Хорошая работа — я тобой доволен. Отправили фоторепортаж по шестистам адресам».
Счастливый и гордый успешным дебютом возвращаюсь в Москву. И тут же меня вызывает на ковер разъяренный Кузовкин:
— Ты чего написал?! Я тебе за это выговор или вообще выгоню к чертовой матери!
Стою, хлопая глазами:
— В чем дело?
— Вот, читай! — Николай Васильевич бросает на стол свежий номер «Известий». На первой полосе — статья собкора газеты Владимира Комова про совхоз «Арженка»: хозяйство нерентабельное, приносит большие убытки. Охмурил меня директор-купец! Навешал лапшу на уши...
Пришлось Кузовкину отправлять телеграммы шестистам подписчикам Фотохроники ТАСС — редакциям областных и районных газет, чтобы фоторепортаж не публиковали, а я получил урок: нельзя писать текстовку со слов одного человека, нужно обязательно проверять информацию у другого источника.
Угрозу выгнать Кузовкин не выполнил. Более того, вскоре за мной были закреплены Воскресенский химический и Новолипецкий металлургический комбинаты, гуманитарные факультеты МГУ, Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко и Малый театр. Это сейчас фотокорреспонденты приедут, сделают пару кадров и — в редакцию.
А мы на своих объектах жили. Я дружил с инженерами и рабочими, преподавателями и студентами. Великие старики Малого театра, где не пропускал ни одной премьеры, сидел на репетициях, приглашали меня на дачные междусобойчики и в Сандуновские бани. Понятно, приезжал на такие встречи без камеры, хотя современные папарацци меня вряд ли поймут...
За несколько лет работы в Фотохронике ТАСС объездил всю страну: высаживался на льдину станции СП-12, дрейфовавшей в ста километрах от Северного полюса, десантировался с морской пехотой в Балтийске, ходил с рыбаками на промысел на Камчатке и Дальнем Востоке. Побывал в Европе, Японии, Восточной Африке — и отовсюду привозил интересные фоторепортажи. И вдруг в моей судьбе происходит резкий поворот...
За космос в Фотохронике ТАСС отвечал Валентин Черединцев, служивший во время войны фронтовым почтальоном. Он пропадал в Звездном с утра до ночи. Не доверяя никому, сам проявлял пленки, сам печатал фотографии, сам привозил их в редакцию в конвертах с сургучными печатями и хранил в личном сейфе с единственным ключом. И в конце концов на почве секретности помутился рассудком.
Руководству Фотохроники позвонили из КГБ: «Что там с вашим Черединцевым творится? Только что от него странный звонок был: «Никого в моей смерти не вините, ухожу из жизни добровольно». Я и еще двое ребят рванули к Валентину домой. Слава богу, успели вовремя. В Боткинской больнице он скоро пришел в себя. Позвонил руководству: «Больше в Звездном работать не буду. А ключи от сейфа отдам только Мусаэльяну. Лично в руки».
— Езжай в больницу! — распорядилось начальство. — Теперь тема космоса — твоя.
Попытался воспротивиться:
— Зачем мне это нужно?! Работа в режиме строгой секретности, статус невыездного? Не хочу!
— Мало ли кто из нас чего не хочет...
Пришлось ехать. Отдавая ключи, Валентин сказал: «Я тебе доверяю, и в Звездном тебе будет хорошо!»
Повязал, что называется, по рукам и ногам. После утверждения в секторе среднего машиностроения ЦК КПСС отправился к командиру центра по отбору и подготовке космонавтов Николаю Петровичу Каманину, который дал добро на мою работу в Звездном. Даже несмотря на то, что я выставил условие принять на работу лаборантов, которые будут проявлять пленки и печатать фотографии: «Жить, как Черединцев, здесь не буду — не хочу ограничиваться только темой космоса».
Но одно дело сказать: «Жить здесь не буду», другое — выполнить. Пропадал в Звездном месяцами. Снимал ребят и на тренировках (даже в барокамеру с ними залезал!), и на отдыхе, и перед стартом.
Девятнадцатого июня встречали совершивших восемнадцатисуточный полет Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова. Космонавтов достали из спускаемого аппарата и — сразу на носилки. Николаев лежал неподвижно и, глядя широко открытыми глазами в небо, все время повторял: «Больше восемнадцати суток летать нельзя...» Видимо, думал, что все еще в космосе. А Севастьянов хватал горстями рыхлую почву (аппарат приземлился на пашню), бросал ее вверх и кричал: «Андриян! Ну что же ты лежишь?! Это же Земля, Земля!»
Снимать лежащих на носилках космонавтов было нельзя. Их встречу на Земле реконструировали спустя несколько часов, когда ребята уже пришли в себя. На фотографиях космонавты должны были выглядеть веселыми и здоровыми.
В профилакторий, где Виталий и Андриян проходили реабилитацию, никого не пускали, но мне все же удалось снять их первый земной обед. Приоткрыв дверь в столовую, я попросил: «Ребята, посмотрите в камеру». Севастьянов просьбу выполнил, а Николаев был так сосредоточен на еде, что, кажется, меня даже не услышал. Лежавшие рядом с тарелками приборы остались нетронутыми — Виталий и Андриян ели руками, зажимая хлеб, кусочки мяса и овощей между пальцами. По привычке — будто все еще находились в невесомости.
А ровно через год случилась трагедия. Тридцатого июня 1971 года в Звездном и на Байконуре ждали приземление экипажа, который провел в космосе двадцать четыре дня. Для журналистов приготовили вертолет, который должен был доставить нас с космодрома к месту посадки спускаемого аппарата. И вдруг — отбой. Все, конечно, всполошились: «Почему? Что случилось?» Оказалось, примерно в ста пятидесяти километрах от Земли с экипажем прервалась связь.
Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева достали из кабины мертвыми. У всех — кровоизлияние в мозг, кровь в легких, разрыв барабанных перепонок. Причину гибели экипажа мне объяснил Алексей Леонов. При приближении к плотным слоям атмосферы корабль, как и положено, разделился на три части, но при отходе бытового и приборного отсеков внештатно открылся клапан дыхательной вентиляции.
Это должно было произойти перед самым приземлением, а не в космосе. Давление в кабине мгновенно упало, воздух улетучился. Страшно представить, что ребята пережили в свои последние минуты. Они ведь понимали, что произошло. Добровольский, у которого были расстегнуты ремни, видимо, пытался перекрыть клапан, но не успел...
Для меня гибель экипажа «Союз-11» стала личной трагедией. С Добровольским я был хорошо знаком, а с Пацаевым и Волковым дружил. За три месяца до гибели Вадим (так звали Волкова друзья) ездил со мной забирать моих жену и сына из роддома. Он был уже на предполетном карантине и через вахту его не выпустили бы — пришлось лезть через забор. Сгоняли на моей машине до роддома, забрали жену с сыном, привезли на квартиру. Сели на кухне, выпили чуть-чуть.
— А давай твоего сына Алешкой назовем? — предложил Вадим.
— Давай! — согласился я.
Решив вопрос с именем, загрузились в машину и — в Звездный. Там снова через забор и тайными тропами — к корпусу, где жили космонавты...
Вскоре после похорон я пришел к руководству Фотохроники ТАСС и попросил освободить меня от космической тематики, оставив только политический репортаж. Сейчас самому трудно в это поверить, но в течение двух лет я умудрялся работать на два фронта: снимал в Звездном, на Байконуре и сопровождал Брежнева во всех поездках по стране и за рубежом. Иногда складывались просто патовые ситуации — ну хоть надвое разорвись!
На Байконуре очередной запуск, все в боевой готовности, я — тоже. Вдруг сообщают: «Только что по ВЧ на связь выходило твое руководство. Тебе надо быть в Софии, снимать генерального на съезде болгарской компартии. Кстати, он сам уже на месте». Сменив три самолета, я добрался до столицы Болгарии впритык, но снял-таки Брежнева на трибуне. На следующий день «Правда» вышла с двумя моими фотографиями на первой полосе: взлетающей ракетой и выступающим генсеком. Члены нашей правительственной делегации и коллеги-журналисты до вечера приставали с шутливыми расспросами: «Володь, вы на самом деле где — здесь или на Байконуре?»
А впервые в поездку с Брежневым я попал в 1969 году. Сняв фоторепортаж с празднования юбилея Казахской ССР, уже собирался возвращаться в Москву, но тут звонок от руководства:
— Полетишь с генеральным дальше. У него в программе еще Узбекистан, Туркмения, Киргизия и Таджикистан.
— Так я всю пленку уже израсходовал.
— Ничего, собери по другим фотографам, а серьезный запас мы тебе на маршруте подбросим.
Та командировка продлилась больше месяца. Только вернулись в Москву — опять труба зовет. Полгода летал с генсеком в одном самолете, снимал его на встречах с рабочими, крестьянами, партийными работниками, и все это время он меня будто не замечал. После очередной поездки я сказал генеральному директору ТАСС Замятину:
— Леонид Митрофанович, не могу так больше! Трудно работать с человеком, который тебя игнорирует! Как в таких условиях хорошие портреты делать? Уберите меня с политического репортажа.
— Ты не кипятись, — попросил Замятин. — Скорее всего, Брежнев к тебе просто присматривается.
Здесь я хочу сделать отступление и сказать, что мне везло не только на наставников-суперпрофессионалов, но и на мудрых начальников. К сожалению, Кузовкин ушел рано — вместе нам довелось поработать всего четыре года. Вот уже полвека в день рождения и в день памяти я прихожу на могилу Николая Васильевича: кладу цветы и говорю спасибо за то, что подарил любимую профессию.
А с Замятиным у нас случалось всякое: и споры, и ссоры, и не спал я после его разносов, глотая валидол, но факт остается фактом — он был хорошим организатором и нередко давал дельные советы. Вот и в случае с генсеком оказался прав. Во время следующей командировки Брежнев, обведя взглядом сопровождающую команду, вдруг спросил:
— А где Мусаэльян? Что-то я не вижу Володю...
Откликаясь:
— Я здесь! — поймал себя на мысли «Надо же — и фамилию мою, которую обычно как только не склоняют, правильно произнес! Выходит, действительно давно заметил, только виду не подавал».
Потом я не раз убеждался: Леонид Ильич никого не приближает с ходу, но если уж проникся симпатией, принял — это надолго, если не навсегда. Был у него парикмахер Анатолий Садофьев. Мастер высочайшего класса, но не без греха — любил выпить. Узнав об очередном «приступе болезни», Брежнев ворчал: «Вот разгильдяй! Опять нализался! Гнать его в три шеи!» Но когда Анатолий появлялся на службе — с виноватой миной на опухшей физиономии, трясущимися руками, — Леонид Ильич добродушно интересовался:
— Ну что, Толя, как отдохнул?
— Хорошо.
— Стаканчик-то опрокинул?
— Да побольше, Леонид Ильич...
— Господи, — вздыхал генсек, усаживаясь в кресло, — только б не прирезал ненароком...
Брежнев помнил не только имена всех своих водителей, горничных, поваров, официанток, но и знал, какая у кого семья, сколько детей. Никогда не забывал поздравить с днем рождения. Доставая из кармана пиджака коробочку или сверток (для мужчин — часы, запонки или заколку для галстука, для женщин — красивый шарф, платок или перчатки), благодарил за хорошую работу и желал здоровья всей семье.
Один из водителей, Боря Андреев — человек ответственный, серьезный и практически непьющий, — как-то в свой законный выходной немного принял в компании и загремел в вытрезвитель. Начальник личной охраны генсека Александр Яковлевич Рябенко тут же отстранил провинившегося от работы. Проходит несколько дней, и Леонид Ильич спрашивает:
— А где Борис? Что-то я давно его не видел. Он не заболел?
Узнав о причине отсутствия, уточняет:
— Сколько дней прошло?
— Неделя.
— Ну и хватит. Гауптвахта закончена. Чтобы завтра был на работе.
Раз в год, десятого ноября, мы с Борей Андреевым встречаемся у могилы Леонида Ильича, поминаем его добрым словом. В начале девяностых я спросил Бориса, работавшего водителем у одного из нуворишей (новые русские считали престижным иметь у себя в обслуге тех, кто работал с Брежневым, членами ЦК и политбюро):
— Ну и как новый хозяин? Он тебя по имени называет?
— Скажешь тоже, — горько ухмыльнулся Борис. — «Ну, ты, поехали!»
Чтобы закончить «хмельную» тему, скажу: вопреки слухам и домыслам сам Леонид Ильич практически не употреблял. Во время домашних застолий, на пикнике после удачной охоты выпивал одну-две рюмки водки, не больше. После ответственных поездок в капиталистические страны Брежнев собирал в Заречье или Завидово всю команду, которая готовила визит и помогала на переговорах. Во время застолья за каждого поднимал тост и благодарил за хорошую работу. Читал стихи, пел народные и военные песни — у него были прекрасный слух и красивый голос. Сам оставался до конца вечера абсолютно трезвым, но тех, кто позволял себе расслабиться по полной, никогда не осуждал.
Чванства или, как бы сегодня выразились, снобизма в нем не было ни грамма. Помню, как в первый раз приехал в Завидово, где Брежнев любил охотиться. Гуляю неподалеку от заимки, любуюсь природой. Смотрю, ко мне направляется помощник генсека по международным вопросам Александров-Агентов:
— Володя, тебя Леонид Ильич зовет за стол!
— Да как-то неудобно.
— Это ты брось! Генеральный зовет, а ему неудобно! Пошли!
За столом вместе с Леонидом Ильичом и членами политбюро Черненко, Громыко, Гречко, Полянским сидели личный врач генсека, медсестра, адъютант, егерь. Со всеми хозяин общался одинаково радушно, следил, чтобы не пустовали тарелки, и для каждого у него находилось доброе искреннее слово. Мне, помню, сказал: «Хорошая у тебя улыбка, Володя! Как у Джона Кеннеди». Тогда же я в первый раз услышал наставление, которое впоследствии Леонид Ильич не раз повторял: «Володя, ешь побольше дикого мяса! В нем много микроэлементов!»
Надо сказать, не всем высокопоставленным товарищам нравились эти совместные обеды с обслугой. Особенно — не сильно заботясь о том, чтобы кто-то из нас не услышал, — возмущался член политбюро Полянский: «Что это такое? Рядом с генеральным сидят какие-то врачи, медсестры, фотографы! Мы обсуждаем серьезные темы, а они слушают!»
Думаю, что нечто подобное Дмитрий Степанович говорил и Брежневу, но Леонид Ильич на это не реагировал.
Неспешные дружеские застолья в Завидово доставляли генсеку удовольствие еще и потому, что во время многочисленных поездок по стране он тратил на обед восемь минут! Первое время, не успев привыкнуть к таким темпам, я оставался голодным. Потом приноровился и даже успевал компот выпить. Привычка есть быстро осталась у меня по сей день. Домашние ругаются: «Как из голодного края, честное слово!»
Охота для Брежнева была едва ли не единственной отдушиной и возможностью восстановить силы. Охотником он был страстным. А еще — умелым и метким. Сегодня мне удивительно читать измышления его «биографов», которые пишут, что оленей и кабанов для генсека привязывали к деревьям. Ну бред же! Для настоящего охотника самый смак — выследить зверя, загнать, уложить одним выстрелом.
Брежнев никогда не стрелял в самок и молодняк, а выбирал махрового самца. Однажды в Югославии охотились на горного марала вместе с президентом страны Иосипом Броз Тито. На моей памяти это был единственный случай, когда Леонид Ильич не снял зверя первым выстрелом, а только ранил. Увидев, как егерь достает нож, чтобы перерезать маралу горло, Брежнев отвернулся и расстроенно пробормотал: «Как же я так? Это не охота, а убийство...»
В другой раз охотились в украинском Залесье. Егеря должны были выгнать на нас кабанов. Я устроился повыше на куче валежника, чтобы сделать хороший кадр. Вдруг раздался страшный топот, от которого, казалось, задрожала земля. Вытянув шею, я увидел, что на генсека мчится семейство зубров! Самец весом в тонну, самка и трое подросших детенышей.
«Леонид Ильич... — в голосе начальника охраны звучал такой ужас, что у меня по коже побежали мурашки, — вы только не стреляйте и не двигайтесь...» Зубры промчались в трех метрах от Брежнева, а у него на лице ни один мускул не дрогнул. Отыскав меня глазами на куче валежника, Леонид Ильич спросил:
— Ты снял?
— Нет.
Какое там «снял», когда я даже пошевелиться боялся — вдруг эта громадина, увидев блик объектива, кинется на нас и начнет дубасить! Мокрого места же не останется!
Потом Брежнев, вспоминая этот случай, подтрунивал надо мной: «Володя при виде зубров от страха в какой-то муравейник зарылся!»
Когда меня спрашивают:
— У вас есть любимые фотографии?
Обычно отвечаю:
— Есть. Все, — а про себя думаю: «Но не они мне снятся. А те, которые не снял».
Фото из Залесья вижу во сне чаще всего.
После охоты у Брежнева был любимый ритуал — распределение добычи. «Этот кусок отправь Черненко, — давал генсек распоряжение коменданту семьи Олегу Сторонову. — А этот — Громыко». Потом обязательно звонил и спрашивал: «Ну что, Костя, мясо тебе привезли?» Получив утвердительный ответ, принимался рассказывать, какой здоровенный был секач да сколько его пришлось выслеживать, а в конце обязательно давал рецепт, по которому готовила кабанятину Виктория Петровна: вымочить мясо в воде с уксусом и специями, а потом потушить в горшочках с кислой капустой или картошкой. У меня в холодильнике дичь тоже не переводилась — при распределении охотничьих трофеев Леонид Ильич никого не забывал.
Конечно, для высоких гостей из-за рубежа накрывались богатые столы: с икрой, стерлядью, севрюгой, но сам генсек и его семья питались скромно. У меня есть фотографии с золотой свадьбы Леонида Ильича и Виктории Петровны, где на тарелках — соленые огурцы и помидоры, квашеная капуста, колбаса, сыр. Упреждая комментарии скептиков «Да это специально было сделано, чтобы народ видел, как власть имущие просто живут!» — скажу: эти фотографии, как и многие другие, не предназначались для печати.
Конверты с надписью «НДП» (не для печати) я хранил в особом ящике в своем рабочем кабинете. В 1971 году накануне визита во Францию Леонид Ильич спросил:
— Володя, можем дать французам мои фотографии? Но не официальные, а посвободнее, что ли... Тамошние газеты просят.
— Конечно. Я же снимал на даче, на охоте.
— Привези, пожалуйста, вместе выберем.
Сгонял на работу, отпечатал с негативов полсотни кадров, из которых Брежнев отобрал штук десять. Особенно Леониду Ильичу понравилась та фотография, где он стоит, облокотившись на поручень яхты: «Я здесь как Ален Делон!»
Прилетаем во Францию, а этот снимок — на первых полосах всех газет. Что немудрено, потому что все прежние фотографии были официальными, парадными, а тут — спортивные брюки, подтяжки поверх футболки, темные очки, волосы раздувает ветер.
С той же морской прогулки у меня есть несколько фотографий, где Леонид Ильич угощает свою «свиту»: официанток, горничных, медперсонал — пивом и лимонадом. Открывает бутылки, наливает, разносит стаканы. И никто из его «свиты» от того, что генсек их обслуживает, не испытывает неловкости. Потому что так бывало не раз — все привыкли. Мне приходилось работать со многими первыми лицами государства: Хрущевым, Черненко, Андроповым, Горбачевым, Ельциным — и представить их в подобной ситуации я не могу, даже употребив всю свою небедную фантазию.
В гневе (можно сказать, даже в ярости) я видел генсека лишь однажды. В белорусском Заславле должна была состояться его встреча с президентом Франции Жоржем Помпиду. Холод стоял собачий, да еще и мело несколько дней подряд. Я летел с Брежневым в одном самолете. Только подогнали трап, первым соскочил на землю — сделал несколько кадров и отправил их в Москву. Утром звонит Замятин:
— Сегодня Помпиду прилетает?
— Да.
— Надо снять их с генеральным!
— Леонид Митрофанович, это невозможно! Предупредили, что никого не пустят. Встреча закрытая, тет-а-тет!
— Ничего не знаю — иди к самому.
Что делать? Пошел к Брежневу. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж аэровокзала и слышу, как Леонид Ильич кого-то распекает: «До каких пор все это будет у нас продолжаться?! Почему я должен начинать переговоры с извинений?!» И тут же мне навстречу по лестнице скатываются министр иностранных дел Громыко и посол СССР во Франции Абрасимов — оба бледные, перепуганные. Не успеваю выяснить, что случилось, как под сводами стеклянного фойе, по которому нервно ходит Брежнев, раздается: «Леонид Ильич, идут!» Медлить нельзя, бросаюсь генсеку наперерез:
— Леонид Ильич, разрешите сделать фотографию? Потом такой возможности не будет!
— Да снимай! — досадливо машет рукой Брежнев.
Через минуту появляется Помпиду. Поприветствовав гостя, генсек говорит:
— Извините за то, что случилось...
— Господин генеральный секретарь, самое главное, что все люди живы, — не дает закончить фразу Помпиду, — а железки есть железки.
И тут французский президент замечает меня. Во взгляде недоумение и недовольство: а этот что тут делает?! Быстренько выскакиваю за дверь и — к стоящим в кордоне милиционерам: «Ребята, вот вам пленка, нужно срочно доставить ее в Минск, в белорусское отделение ТАСС!»
На другой день советские газеты вышли с фотографией, где Брежнев и Помпиду, приветливо улыбаясь, жмут друг другу руки. Сопровождает снимок сухая информационная текстовка. О ЧП, которое предшествовало встрече, понятное дело, — ни слова. А случилось вот что. Солдат-срочник, управлявший снегоочистительной машиной, заснул за рулем и врезался в самолет, на котором прилетели французские журналисты. Слава богу, не в президентский... Крыло «Каравеллы» пробило стекло в кабине снегоочистителя: солдат получил перелом руки, его сильно посекло осколками.
Через несколько дней после возвращения в Москву встречаю в кремлевском коридоре адъютанта генерального Бориса Давыдова. И он рассказывает продолжение белорусской истории: «Утром сам меня спрашивает: «Вы узнавали, что там с солдатиком, который за рулем заснул? Как его здоровье? Пусть подлечат, а потом отправят на две недели в отпуск домой, к родителям. Разгильдяи! Не могли в несколько смен работу по очистке взлетного поля организовать! Конечно, мальчишка устал и уснул». Я тут же позвонил в часть и узнал, что на солдата уже успели завести уголовное дело. После того как передал слова генерального, все, конечно, назад отмотали...»
К началу восьмидесятых Брежнев уже здорово сдал, но несмотря на возраст и хроническую усталость, по-прежнему летал и ездил по стране, встречался с трудовыми коллективами. Одним из пунктов визита в Ташкент было посещение местного авиационного завода, однако из-за плотного рабочего графика генсека его отменили. И вдруг уже на месте образовалось «окно» в пару часов. Брежнев заявил:
— Поедем на завод. Хочу посмотреть цеха, где собирают «Антей». И людям обещали, что я с ними встречусь.
Начальник охраны Александр Рябенко попытался шефа отговорить:
— Там ничего не готово. Мы не сможем обеспечить вашу безопасность.
Но Леонид Ильич стоял на своем:
— Поедем!
В цех окончательной сборки, где проходила встреча, сбежался весь завод. Возле самолета стояла большая промышленная стремянка. Рассчитана она была максимум на десять человек, а забралось с полсотни... Конструкция не выдержала — и рухнула прямо на делегацию. Адъютант Брежнева Владимир Собаченков в последнюю секунду успел повалить шефа на пол и прикрыл его собой. К счастью, обошлось без жертв, но нескольких рабочих с переломами увезли в больницу, а Володю грузили в «скорую» без сознания, залитого кровью. Он чудом остался жив. Брежнев отделался сломанной ключицей. Отойдя от болевого шока, первым делом позвонил председателю КГБ Андропову: «Юра, тебе уже доложили о ЧП? Наказывать никого нельзя — виноват только я. Меня предупреждали, что там ничего не готово, но я настоял».
Вернувшись в Москву, генеральный распорядился, чтобы лечение пострадавших на авиазаводе взяло под контроль Министерство здравоохранения СССР: отправляло недостающие медикаменты, командировало лучших московских врачей для консультаций.
Я был с Леонидом Ильичом во время его отпуска в Крыму, когда патрулировавшие прибрежную полосу морские пехотинцы задержали «лазутчицу». Увидев в пять утра выходившую из моря женщину, ребята не поверили глазам: подобраться незамеченным к брежневской даче было невозможно ни днем ни ночью. Охране молодая особа рассказала, что вошла в море со стороны расположенного неподалеку санатория «Пограничник» и под покровом темноты обогнула уходящий далеко в море мол.
Чтобы не засекли с берега, при приближении луча прожектора поворачивалась затылком — мокрые темные волосы сливались с водой... Она умоляла дать ей возможность поговорить с Леонидом Ильичом. Понимая, что на такой отчаянный шаг человека могли толкнуть только крайние обстоятельства, Рябенко доложил о пловчихе Брежневу. Генсек переменился в лице: «Ее же могли застрелить! Проводите сюда — я поговорю...»
Женщина рассказала, что живет с маленькой дочкой в Одессе. После развода муж выгнал их на улицу, выписал из квартиры. Идти и ехать им некуда. Визитерше купили билет на поезд до Одессы, а первому секретарю Одесского обкома партии Леонид Ильич лично дал распоряжение решить вопрос с жильем. Через несколько дней ему доложили: «пловчиха» с дочкой получили и квартиру, и прописку.
Я тоже многим обязан Брежневу. Например тем, что в сорок лет не остался инвалидом или того хуже — не отдал богу душу. Обширный инфаркт у меня случился в ночь с пятницы на субботу. «Скорая» увезла в больницу № 36. Лежу в реанимации и по обрывкам разговоров врачей, по тому, как нарастает боль, понимаю: шансов выкарабкаться немного. Вдруг в палату входят два амбала в белых халатах:
— Мусаэльяна перевозим в другую больницу.
Врач реанимации — женщина в солидном возрасте и весе — загораживает собой мою кровать:
— Его нельзя трогать! Он нетранспортабелен!
— У нас приказ! — отвечают амбалы, вежливо, но решительно отодвигая доктора в сторону. Кладут меня на носилки и несут к припаркованному возле больницы огромному черному ЗИЛу. Снаружи он похож на катафалк, и последнее, что вижу перед тем, как закрываются дверцы, — полные ужаса глаза мамы. В салоне меня подключают к каким-то приборам и, оглашая московские улицы сиреной, везут в «Кремлевку».
Как только Брежнев узнал, что со мной приключилось, тут же позвонил начальнику Четвертого медицинского управления академику Чазову, а тот немедля отправил в 36-ю больницу реанимобиль.
В отделении интенсивной кардиологии пришлось пролежать семьдесят дней, потом еще месяц восстанавливаться в санатории имени Герцена. В последние дни я уже просто изнывал без работы. Но когда, выписавшись, доложил Леониду Ильичу, что готов приступить к обязанностям, он меня окоротил: «Сначала поедем на море. У меня как раз тоже несколько свободных дней образовалось. Плавать тебе пока рановато, но свежим воздухом подышишь, фруктов поешь. Это ж не дело: в сорок один год — и обширный инфаркт! Поберечься бы тебе, Володя, надо».
В моем архиве есть подаренный польскими коллегами снимок, на котором запечатлен момент, когда уже я выступаю спасителем генерального. Дело было в Польше, во время возложения цветов к памятнику советским воинам-освободителям. Несшие венок офицеры поднимались по ступенькам, а Брежнев вдруг решил их опередить, запрыгнув на высокий парапет. Наверху не удержал равновесие и стал заваливаться назад. Еще мгновение — рухнул бы спиной и головой на мраморные плиты. Я был ближе всех и, бросившись к генсеку, успел жестко схватить его за локоть. Встав крепко на ноги, Брежнев резко вырвал руку: «Мне же больно!» После церемонии ко мне подошел Рябенко: «У меня внутри все оборвалось, когда понял: ни я, ни ребята не успеем его подхватить. Ты спас всех — и генерального, и нас».
Тем не менее в тот день я старался не попадаться Леониду Ильичу на глаза: вдруг рука от моей железной хватки болит и он продолжает сердиться? Но вечером в кинозале Брежнев сам отыскал меня взглядом, подозвал и поблагодарил: «Спасибо тебе большое. Если бы не ты, я бы разбился...»
В нем сочетались, казалось бы, несовместимые качества: мудрость и ребячество, мужество и сентиментальность. Однажды замечательный фотограф Яков Халип, прошедший с лейкой всю войну, показал мне фотографии с Парада Победы в сорок пятом. На одном из снимков в колонне 4-го Украинского фронта был запечатлен Брежнев. Красивый, статный, в форме генерал-майора.
— Ты можешь передать фотографию Леониду Ильичу? — спросил Яков Николаевич.
— Я сделаю так, что сам передашь.
Через пару дней мы вместе с Халипом были в кабинете Брежнева. Рассматривая снимки, генсек прослезился: «Ребята мои геройские... И я совсем молодой». Потом стал рассказывать, сколько фронтовых фотографий хранится у него дома: «Фоторепортеры у нас на фронте часто бывали: некоторые снимки в газетах потом печатали, другие — на память отдавали».
Когда я рассказал о военном фотоархиве Брежнева Замятину, он загорелся: «Надо поговорить с Леонидом Ильичом о публикации этих снимков. Это ведь благодаря ему о фронтовиках вспомнили и снова чествовать начали. И сам он всю войну прошел, был тяжело контужен».
Такое время, когда фронтовики стеснялись надевать ордена, действительно было. В конце сороковых, после того как Сталин выдвинул лозунг: «Хватит парада, хватит маршировать, надо восстанавливать страну!» — военные награды потеряли свою ценность. Их складывали на дно сундуков или отдавали сыновьям. А мы, мальчишки, играли медалями и орденами в пристенок. И только в 1965-м, через полгода после вступления в должность генсека, Брежнев сказал: «Девятого мая на Красной площади будет парад!» А через два года зажигал Вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата.
Что касается полученной Леонидом Ильичом на фронте контузии, то именно она была причиной его нечеткой дикции. И чем старше становился генсек, тем труднее ему было произносить пространные речи. Кстати, написанные помощниками тексты он перестал нещадно править только за год-полтора до смерти. На это уже не хватало сил. А в семидесятые я сам был свидетелем, в каком виде они возвращались к машинисткам для перепечатки. Ни одного чистого абзаца — вся речь была в его поправках. Цитаты из Маркса и Энгельса Брежнев всегда вычеркивал, комментируя с юмором: «Подумают еще, что я их читал».
Предложение Замятина опубликовать военные фотографии Брежневу понравилось. И он взялся сам отбирать снимки во фронтовых фотоальбомах. И вот однажды раздается телефонный звонок. В трубке — расстроенный голос Леонида Ильича: «Володя, приезжай!» Вхожу в его кабинет в Кремле и вижу: сидит над фотоальбомом, горестно подперев щеку рукой.
— Володя, посмотри, что я наделал!
Снимки, среди которых оказались и довоенные, намертво приклеены к картонным страницам каким-то жутким клеем. Один из них Брежнев попытался срезать, но бритва соскользнула и располосовала фотографию.
— В 1936 году снимался... В танкистском шлеме... Я так долго ее искал, все альбомы перерыл — и вот, пожалуйста...
Я взял бритву и вырезал подпорченный портрет вместе с куском картона. Увидев это, ошеломленный генсек обратился к начальнику охраны:
— Рябенко, ты это видел?! Так и я мог — дырку-то вырезать проще простого!
— Дырка — это ерунда, — вздохнул я, укладывая снимок в конверт. — Главное сейчас — фотографию спасти.
Привез снимок в Фотохронику ТАСС. Там его отмочили, склеили, подретушировали, пересняли. Когда фотография вернулась на место, Леонид Ильич радовался как ребенок.
А снимок с Парада Победы, который привез ему Яков Халип, генсек захватил с собой в очередную поездку на Кубу — решил подарить Фиделю Кастро. Летим в самолете, и вдруг Леонид Ильич обеспокоенно говорит:
— Володь, если я фотографию Фиделю отдам, у меня другой такой нет. А Халип старый, помрет скоро. И с чем я останусь?
— Не переживайте, — отвечаю. — Я сейчас ее пересниму, а кубинцев попрошу, чтобы напечатали. Дубликат подарите Фиделю, а оригинал заберем домой.
— Ой, сделай так, пожалуйста!
Кстати, на Кубу мы полетели вскоре после окончания визита Ричарда Никсона в Москву. Леонид Ильич такие вещи четко отслеживал: встретившись с президентом США, тут же отправлялся «успокаивать Кастро», пообщавшись накоротке с канцлером ФРГ — летел с дружеским визитом к лидеру ГДР Хонеккеру.
Во время пребывания Никсона в Москве случилась ситуация, стоившая мне бессонной ночи и первой пряди седых волос. Перед встречей лидеров двух стран в закрытом формате я подошел к Брежневу:
— Леонид Ильич, разрешите, я в самом начале сделаю хотя бы пару кадров?
— Нет вопросов! Снимай!
Генсек и президент США сели друг против друга на дальнем конце длиннющего стола, а переводчик Виктор Суходрев — в торце. И получалось, что главный в этой компании он. Пришлось попросить Виктора подняться и выйти из кадра. Пока я снимал, он стоял за спиной генсека, вытянув вперед шею, — боялся не расслышать реплики Никсона.
Напечатав снимки в лаборатории, я поехал в отель «Интурист», где руководство ТАСС и представители Госдепа США проводили брифинг. Пробрался в президиум и, положив фотографии перед Замятиным, тихо сказал:
— Принес на утверждение. Какой в газеты отправлять?
А Леонид Митрофанович вдруг как гаркнет прямо в микрофон:
— Ты что наснимал? Сидят двое за каким-то пустым столом!
— Это единственный ракурс, с которого можно было...
Не успеваю закончить фразу, как из зала, где сидят журналисты, к столу протягивается волосатая рука — и хвать снимок! Не успели глазом моргнуть, а дошлый корреспондент-америкос уже у дверей. Я прямо из президиума сиганул в зал, в три прыжка его догнал, стал отнимать фотографию — он не отдает... Над нашей потасовкой хохотал весь зал.
Иду с разорванным снимком (все-таки отнял!) по коридору и слышу по громкой связи голос Замятина: «Мусаэльян, надо передать эту фотографию на мир».
«На мир» — значит, всем агентствам. Я позвонил главному редактору Фотохроники ТАСС, передал распоряжение Замятина, а сам, чувствуя себя совершенно разбитым, поехал домой. Не спал всю ночь, переживал: вдруг первое впечатление Замятина было правильное и Брежнев нам обоим разнос устроит?!
Наутро вхожу в приемную генсека, а Замятин уже там. Вижу, тоже дергается. Через несколько минут появляется Брежнев со свежим номером «Правды» и, обращаясь к Замятину, говорит:
— Леня, ты видел, какой хороший снимок Володя сделал? Сидим мы с Никсоном вдвоем и как будто разговариваем на одном языке!
Замятин радостно закивал:
— Да-да, Леонид Ильич! Замечательный снимок!
Во время ответного визита Брежнева в Штаты Никсон решил сделать ему подарок. Роскошный «Линкольн-Континенталь» пригнали в загородную резиденцию президентов США Кэмп-Дэвид. Получив из рук Никсона ключи, Брежнев тут же сел за руль и предложил ему прокатиться. Ох и пожалел же президент о своем согласии! Автомобиль рванул с места и помчался, набирая скорость, по извилистой горной дороге. Когда машина вернулась на исходную, на пассажира было больно смотреть — бледный, силящийся натянуть на лицо улыбку. А Леонид Ильич казался довольным: и подаренным «линкольном», и собой как водителем.
А вот другой тест-драйв не обошелся без маленького ЧП. Это случилось во время визита Брежнева в ФРГ, куда он был приглашен Вилли Брандтом. Гостевая резиденция, где поселили генсека и его команду, располагалась на горе Петерсберг. Туда фирма Mercedes-Benz и доставила шикарный двухместный автомобиль — презент для высокого советского гостя.
Леонид Ильич включил зажигание, лихо развернулся и на большой скорости покатил с горы вниз. Начался страшный переполох, охрана принялась звонить на контрольный пункт перед выездом на автобан, чтобы ни в коем случае не открывали ворота. Генсеку пришлось разворачиваться на узкой дороге — бордюрный камень пробил картер, потекло масло. Леонид Ильич немного расстроился — не столько из-за машины (тем более ее пообещали тут же поменять), сколько из-за своей оплошности.
Дома Брежнев сел за руль подаренного «мерседеса» только однажды — проехал километров тридцать по Минскому шоссе и велел перегнать в кремлевский гараж. Туда же, кстати, отправился и «Линкольн-Континенталь», и другие автомобили-презенты. На них ездила охрана. В Кремль генсека возили исключительно на ЗИЛах ручной сборки, а на единственной оставленной в личное пользование иномарке — «роллс-ройсе» — Леонид Ильич ездил в Завидово. Руль этого любимого автомобиля он не доверял никому.
Читая книгу Роя Медведева о Брежневе, я не уставал поражаться: по-моему, там столько вранья! Встретив автора, спросил:
— Рой Александрович, откуда вы взяли, что в гараже на даче в Заречье стояло тридцать машин? Вы тот гараж видели? Там и четыре не поместятся!
Медведев начал что-то бормотать в оправдание:
— Мне люди из ЦК рассказывали, и оснований не доверять им нет...
Я тогда по многим пунктам прошелся, после чего, едва завидев меня, Медведев тут же испарялся. Другому «биографу» Леонида Ильича — переводчику Суходреву — тоже досталось. Если верить тому, что Виктор написал в своей книге, то вся международная политика СССР держалась на нем. А Брежнев был не более чем свадебным генералом. Ну да бог им обоим судья...
А я в завершение автомобильной темы расскажу об «опеле», которым меня наградили на болгарской биеннале «Человек и Черное море». Моя серия снимков, сделанных во время поездки Леонида Ильича на Малую Землю, заняла первое место, за что от генерального спонсора выставки — западногерманской фирмы, выпускавшей автоматы для проявки пленки, — полагался автомобиль. Леонид Ильич, впервые увидев мой приз, любовно погладил его по крылу и лукаво улыбнулся: «Хорошая машина, но четыре колеса — мои...»
Премию «Золотой глаз» на самом престижном мировом конкурсе World Press Photo я получил за снимок Брежнева с Луисом Корваланом. Это была их первая встреча после того, как лидера чилийских коммунистов удалось вызволить из застенков Пиночета. В глазах у Брежнева стояли слезы. Когда принес эту фотографию руководству, услышал: «Нет, плачущего генсека отправлять в газеты нельзя! Отдай ретушерам, чтоб слезы замазали!» И как я ни бился, как ни доказывал... Зато состоящее из суперпрофессионалов жюри World Press Photo мой снимок оценило, и теперь он считается классикой психологического фотопортрета.
Непосредственность Брежнева, его обаяние редко кого оставляли равнодушным. Даже «железный» Генри Киссинджер, госсекретарь США, признавался, что симпатизирует советскому лидеру, а президент Джимми Картер при первой встрече сам бросился к Леониду Ильичу с объятиями.
Очередная встреча генсека с канцлером ФРГ проходила в Крыму. Погода стояла жаркая, и хозяин предложил гостю продолжить разговор в бассейне. Тут же нашли плавки нужного размера. Члены немецкой делегации были так шокированы этой инициативой, что весь «заплыв» простояли у дверей бассейна плотной группой. Молча. И только переводчики бегали туда-сюда по бортикам, пытаясь сквозь плеск воды расслышать реплики пловцов. Не стану утверждать, но, по-моему, генсек не просто проявил заботу о комфорте гостя, но и решил расслабить его перед решением важных вопросов, еще больше расположить к себе. А где это сделаешь лучше, чем в бане или бассейне?..
В моем архиве много фотографий Леонида Ильича в кругу семьи. Его жена Виктория Петровна была удивительной женщиной — доброй, мудрой и в то же время трогательно наивной, непосредственной. Однажды она обратилась ко мне с просьбой:
— Вовушка, не мог бы ты сделать мой портрет?
— Конечно. С удовольствием!
— Тогда я сейчас оденусь.
Дело было летом на даче в Заречье. Сижу жду, обмахиваясь от жары газетой. Вдруг вижу Викторию Петровну в шубе и зимней шапке.
— Ой! Что это такое?!
— А вдруг я зимой помру? Где ты возьмешь фотографию? Где я в летнем, у меня есть.
Сегодня Леониду Ильичу приписывают множество романов, большинство из которых не имеет с реальностью ничего общего. Да, Брежнев нравился женщинам и сам всегда замечал женскую красоту. У меня есть фотография, где Леонид Ильич с чисто мужским интересом смотрит вслед длинноногой девушке. Но по-настоящему он был привязан только к жене, которую ласково звал Витей.
Мне казалось, так было всегда, пока однажды близкие генсека не рассказали о его любви к фронтовой медсестре Тамаре Левченко. Леонид Ильич не скрывал от жены своих чувств к военной подруге и уже после Победы попросил Тамару, которая жила в Киеве, приехать в Черновцы, где дислоцировалось политуправление 4-го Украинского. Левченко приехала, Брежнев познакомил ее с женой и оставил женщин наедине. Чего он ждал от этой беседы тет-а-тет, непонятно. Но когда Виктория Петровна сказала сопернице: «Я все знаю и не упрекаю ни его, ни вас.
Но у нас двое детей, поэтому прошу — уезжайте», Тамара тут же отправилась на вокзал и села в первый идущий до Киева поезд. Как потом рассказывала журналистам Левченко, Брежнева и его ординарца она увидела через вагонное окно спустя два часа после отправления поезда. Стояли на перроне маленькой станции черные от копоти. Оказалось, догоняли поезд на паровозе. Леонид Ильич уговаривал Тамару вернуться, но она была непреклонна: «Я обещала Виктории, что уеду».
Любовь — это болезнь, которая со временем обязательно проходит. Главное, чтобы потом не было осложнений в виде ненависти и отвращения. В данном случае их удалось избежать. Я знаю, что когда Тамара с мужем перебрались из Киева в Москву, они часто бывали у Брежневых в гостях. Можно сказать, дружили семьями.
Леонид Ильич был очень привязан к Виктории Петровне. А она, зная это, никогда не опускалась до ревности. Если в обслуге появлялась симпатичная медсестра или официантка и Брежнев спрашивал:
— Витя, как думаешь, я еще ничего, я ей понравился?
Жена отвечала:
— Конечно, Леня, ты еще ого-го!
В сериале, который прошел несколько лет назад по телевидению, есть эпизод в спальне генсека, куда к нему на любовное свидание приходит медсестра. Бред чистой воды! Брежнев никогда не встречался с женщинами ни у себя дома, ни на семейной даче в Заречье! Место в супружеской постели было зарезервировано только за Викторией Петровной. Она и в последнюю ночь была рядом с ним, спала под одним одеялом.
Девятого ноября мы вернулись из Завидово. Леонид Ильич выглядел немного уставшим и вопреки обыкновению ушел в спальню, не дожидаясь программы «Время». Утром Виктория Петровна, как обычно, встала раньше мужа — в половине девятого ей делали укол инсулина. А в девять адъютанты Медведев и Собаченков пошли будить Брежнева, но он был уже мертв. Когда об этом сказали Виктории Петровне, она не поверила: «Этого не может быть... Я ведь только что ушла — он похрапывал».
Иногда я задаю себе вопрос: будь Леонид Ильич свободен в своей воле, наказал бы родным его отпеть? Однозначного ответа у меня нет, но считаю такое вполне возможным. Мама генсека Наталия Денисовна была очень набожной женщиной. В ее комнате висели иконы, на Страстной неделе в доме всегда пекли куличи, красили яйца. Накануне Пасхи Наталия Денисовна брала машину и отправлялась на службу в церковь. Однажды Брежнев попросил меня приехать на дачу в день Светлого Воскресения, которое пришлось на канун Дня Победы.
Мы должны были отобрать в его фронтовых альбомах новую серию фотографий для публикации. Наталия Денисовна и Виктория Петровна тут же усадили меня за праздничный стол, стали потчевать пасхой, куличами. Вскоре со второго этажа спустился Леонид Ильич. Идем вместе к нему в кабинет, вдруг генсек останавливается и говорит: «Знаешь, Володя, я вот лоб не расшибал, но что-то, — он показал пальцем наверх, — там есть».
Доказательством того, что Брежнев не был атеистом, может служить и фотография, где он общается с патриархом Пименом и будущим патриархом Алексием II. Правую руку Леонид Ильич прижал к сердцу, левую подает для рукопожатия, а на лице — искренняя улыбка и почтение.
На похоронах я заметил, как за последние дни постарела Галина. А ведь еще несколько месяцев назад, летом, она выглядела гораздо моложе своих пятидесяти с хвостиком: стройная фигура, легкая походка, лицо без глубоких морщин. Если бы она, как утверждают некоторые, еще при жизни отца была алкоголичкой, так хорошо вряд ли бы сохранилась. К спиртному Галина пристрастилась после ареста мужа. Ее сломали унизительные обыски, предательство друзей, которым она много раз бескорыстно помогала, грязное топтание на имени и памяти отца. То, что Галина якобы его ненавидела, — вранье. Конечно, между ними случались разногласия, но они любили друг друга. Камеру не обманешь, и на фотографиях видно, как отец и дочь близки, как дороги друг другу.
В середине восьмидесятых портреты Леонида Ильича валялись на помойках, их жгли на кострах. По решению политбюро за подписью Горбачева и Рыжкова была снята памятная доска с дома № 26 на Кутузовском проспекте. Сразу после смерти Брежнева его соратники решили, что дача в Заречье будет закреплена за Викторией Петровной пожизненно, но, едва придя к власти, Горбачев приказал освободить помещение. Они с Раисой Максимовной (думаю, что инициатором «экспроприации» выступила жена Михаила Сергеевича) всего раз туда и съездили. Были, видимо, неприятно удивлены скромностью загородного поместья — и больше там не появлялись.
А ко мне зачастили представители разных изданий — и наших, и иностранных. Просили фотографии немощного Брежнева, обещали большие деньги. Я всем отказывал: «Леонид Ильич мне доверял, а я доверием не торгую!»
В начале девяностых мне требовалась срочная операция на сердце. Без одышки не мог пройти уже и десяти шагов. Об этом узнал мой знакомый в США и тут же прислал гонца, который, едва переступив порог, заявил:
— Собирайтесь, летим в Америку на шунтирование. Операция вам ничего не будет стоить. Компенсацией станет только ваш архив.
Поблагодарив визитера за хлопоты, я сказал:
— Архив останется в России, а операцию мне сделают наши врачи.
Шунтирование провел кардиохирург Юрий Владимирович Белов, которому в ту пору было чуть за сорок. Сейчас он — светило мировой кардиохирургии, академик РАМН, директор клиники. Ему, Евгению Ивановичу Чазову и Ренату Сулеймановичу Акчурину, которые впоследствии тоже возвращали меня в строй, буду благодарен до конца дней.
В декабре позапрошлого года, в день стосемилетия Брежнева, памятная доска вернулась на свое место. Точнее — ее дубликат, потому что оригинал осел в коллекции немецкого музея Берлинской стены. Когда инициативная группа, в которую помимо нас с Олегом Стороновым входили известные журналисты и деятели культуры, отправила туда письмо с просьбой вернуть реликвию, нам «выкатили» счет в миллион долларов. На помощь пришел сын Рукавишникова, автора памятной доски (самого его уже не было в живых), — Александр.
Материал купили на добровольное пожертвование предпринимателя Дмитрия Барченко, а плата за работу была чисто символической. Конечно, я горжусь своим участием в восстановлении доски, но еще больше тем, что сумел к столетию Леонида Ильича выпустить фотоальбом «Генсек и фотограф». Им я отчитался перед памятью человека, с которым долго был рядом и которого уважал.
Один из экземпляров этого альбома был подарен мной премьер-министру Дмитрию Медведеву, когда в нынешнем январе, в День печати, он вручал мне премию правительства «За личный вклад в развитие средств массовой информации». Несмотря на солидный возраст и отнюдь не богатырское здоровье, я по-прежнему в строю. Работаю советником по творческим вопросам при дирекции Фотохроники ТАСС, оставаясь верным своему агентству вот уже пятьдесят пять лет...
Правильно говорят: не человек выбирает профессию, а профессия — человека. Главное, не упустить момент, когда она призвала тебя к себе и дала шанс. Не отказаться от того, что станет любимым делом на всю жизнь, из меркантильных соображений или страха поломать размеренное, комфортное существование. Если не упустил и не отказался, профессия подарит тебе, помимо инфарктов и инсультов (без них, как ни грустно, почти не обходится), много чего приятного: смысл жизни, восторг удачи, счастье признания. С вершины своих нынешних лет могу сказать: «Я рад, что больше полувека назад использовал выпавший на мою долю шанс».
