Я у Льва Борисова поздний ребенок. Когда родилась, папе уже было 46. Может, поэтому он за меня все время очень сильно волновался. Смотреть не мог, когда лазила по деревьям, боялся — упаду: «Если с тобой что-нибудь произойдет, не переживу. Всегда думай: что бы сказал папа?» Конечно, я об этом не думала и все шишки набивала самостоятельно…
Однажды родители ушли в театр и оставили меня, пятилетнюю, в квартире. Я вышла на балкон и, заметив внизу соседа, который возвращался домой, окликнула его: «Дядя Витя, мне тут страшно, можно я к вам спрыгну?» Дабы не дошло до греха, сосед стоял под балконом и развлекал меня беседой вплоть до возвращения мамы с папой. Те, конечно, схватились за голову… Лев Иванович меня убеждал: «Дом — твоя крепость, здесь тебе нечего бояться». Но с тех пор одну дома не оставлял, пока не подросла.
Я всегда понимала, что у меня очень взрослые родители. И они, кажется, воспринимали меня на равных — никогда не сюсюкали. Обратили как-то внимание на мой интерес к фигурному катанию: когда по телевизору шли соревнования, я надевала носки, вставала на лакированную полку от мебельного гарнитура и скользила, пытаясь повторить сложные танцевальные па. Мама с папой наблюдали за мной, хохотали и наконец решили показать дочку профессиональному тренеру: «Поехали, сегодня у тебя важный день — выйдешь на лед». А я ни с того ни с сего им заявляю: «Какие же вы хитрые, родители! Сами будете телевизор смотреть, а ваш ребенок — падать и разбивать колени?» Они переглянулись, ушли на кухню, и почему-то в тот день мы никуда не поехали. А позже объяснили, отчего моя мечта встать на коньки не сбылась: «Ты так убедительно сказала, какие мы изверги!» Родители всегда меня воспринимали всерьез.
Помню, как благополучно вынесла из дома бабушкины драгоценности и отдала подружкам — поносить. Было лестно, что со мной общаются девочки постарше. Похвасталась, а те взяли на слабо… И ничего не вернули. Я еще долго не признавалась, пока родители не обнаружили пропажу, так что найти драгоценности по горячим следам уже не представлялось возможным. Папа тогда был очень зол: фамильная память, святое… И единственный раз в жизни дал мне затрещину. Впоследствии говорил: «Надя, ты у нас такая щедрая, последнее из дома вынесешь!»
Об отношениях Льва Ивановича с его мамой говорят их трогательные письма: в более поздних он просил у бабушки прощения за «первый тайм» своей жизни — выпивки, загулы, из-за которых она столько переживала. А в ранних она как раз пыталась достучаться до сына: дескать, завязывай, милый... Но пока в жизни отца не появилась правильная женщина, никакие увещевания не помогали. И бабушка спокойно ушла, только когда «передала» Льва Ивановича моей маме. «Если бы не Маришка, не знаю, что бы со мной было, — эта женщина меня спасла», — часто говорил отец.
Лев Иванович встретил будущую жену на гастролях своего театра в Черновцах. Увидел ее большие голубые глаза — и утонул. Очень была эффектная барышня — фигуристая брюнетка, румынская кровь. Черновцы — исторический городок, многонациональный… И, если точнее, в нас много кровей намешано: дедушка Альфред Франк был чистокровный немец, бабушка — наполовину румынка, наполовину гречанка с красивой фамилией Сундулаки-Андриеш. Я же пошла в борисовскую породу и всегда с сожалением говорила маме: «Почему я на тебя не похожа?»
Откровенно говоря, мне сложно представить, как с этой нашей борисовской породой можно ужиться, а мама продержалась 37 лет! У папы по жизни все было с приставкой «не»: садимся в самолет — не долетит, куда-нибудь опаздываем — не успеем… Мама, наоборот, всегда говорит «вперед»: «Идем, хватит сомневаться!» Папа довольно замкнутый, ему нужно уединение, у нас редко бывали гости. Я и своих подружек домой не приводила. Когда отец уходил в актерские депрессии, жена его поддерживала: «Ты лучший, гениальный». Маму он каждый раз влюблял своим талантом, когда она видела Льва Ивановича на сцене и в кино… Родители друг друга дополняли. Не помню, чтобы они ругались, застала их уже такими. А до этого был пройден сложный этап. Рядом «со своей Маришкой» Лев Иванович стал другим человеком: демоны, которые его раздирали, утихомирились. Мама привела его к вере: сначала у нее в Черновцах папа принял крещение, а повенчались они на его родине — в Плесе.
С церковного пути родители уже не сходили. Мама уволилась из театра, где работала главным администратором, взялась восстанавливать храм неподалеку от нашей хрущевки в Тушине. Меня брали с собой с 9 лет. В храме было много детей и царила здоровая атмосфера, «не прикрытая» платками и юбками. Для жителей района — что-то вроде субботника. Параллельно я училась в «красной школе» в Тушине, которую закончили отец с моим дядей Олегом Ивановичем Борисовым. И тут у меня возникло противоречие: в классе меня не принимали — дразнили и поколачивали, а в храме закладывали, что надо «подставлять левую щеку»... К родителям за советом мне было обратиться неудобно — выходит, ябеда. И каждый раз на переменке я открывала книжицу Ветхого Завета, но ответов там не находила...
В какой-то момент мне все это надоело — я развернулась и сунула самой задиристой девчонке в пятак! Потом мама определила меня в православный колледж: я стала изучать латынь, старославянский, историю религии. Соседи по хрущевке шутили: «Надька, попадьей, что ли, будешь?» Это еще и потому, что влюбилась в 15-летнего алтарника. Родители радовались: мальчик из хорошей семьи, водки не нальет, приставать не будет. Целуются — и ладно. Когда уже вышла замуж за однокурсника по ГИТИСу, мама с папой оставили нам хрущевскую квартиру, а сами перебрались в домик на территории храма. Забавно — мой первый супруг, несмотря на актерское образование, тоже прислуживал алтарником… И для меня это, конечно, был хороший знак.
Отец никогда меня не спрашивал, кем хочу стать. Наверное, думал, что я однажды сама приду и расскажу. А я все не подходила. И то, что с детства периодически оказывалась с ним на одной сцене, еще ни о чем ему не говорило. Или же просто Лев Иванович не хотел мне такой судьбы: «Очень жестокая профессия, особенно для женщины. Если сломаешься — запьешь, закуришь, озлобишься — или, наоборот, зазнаешься, то можешь ставить на себе крест».
В первый раз я в 3 года выбежала на сцену прямо во время действия спектакля «Порог» — увидела там папу, сидящего на лавке. Его герой тем временем умирал, и это произошло еще быстрее, когда Лев Иванович узрел меня на сцене. Впрочем, я удачно вписалась в сюжет: вокруг рассаживались члены его семьи, и дополнительный ребенок зрителей не удивил. Папа тогда взял меня за руку, повел на поклоны… А дома интересовался: «Ты зачем вышла на сцену?» — «Чтобы мне тоже аплодировали!» Я обожала «Царевну-лягушку» в Театре Станиславского, всякий раз мы заходили в грим-цех, где я примеряла все кокошники. Дома отец часто разыгрывал для меня одной в ролях стихи Роберта Бернса. И с годами стал просить подкидывать ему реплики из спектаклей. Но нет, к походу по его стопам не готовил…
На репетиции спектакля «Село Степанчиково и его обитатели» в Театре Ермоловой у отца случился первый инфаркт. Мы очень сильно испугались, слава богу, Лев Иванович быстро пошел на поправку. Мама каждый день варила суп, и к определенному часу мы были у папы в больнице... В один из дней его навестила режиссер Галина Дубовская, увидела меня и неожиданно предложила попробоваться на роль в тот же спектакль (артистка, репетирующая эту роль, собиралась в декрет). Мне было 15 лет, еще школьница... На показе удалось сыграть истерику — у меня так органично полились слезы... Режиссер созвонилась с отцом: «Надя очень способная, мы ее берем». Мне в театре нравилось: я артистка, у меня есть свой костюм и на сей раз заслуженные аплодисменты… Папа же по-прежнему полагал, что я это перерасту. А мне как раз уже все было понятно.
И когда пришло время, втайне от Льва Ивановича отправилась поступать в «Щуку», где он сам когда-то учился. Надела красивое платьишко, подготовила программу: выбрала все лирическое, хотя надо было характерное. Провалилась. Выхожу на улицу — стоит Нина Ивановна Русланова, с которой я была знакома с детства (они с папой часто вместе снимались). Подхожу к ней — вглядывается: «Надька, ты что ль? Поступала?.. И что?» — «Ничего»… Бреду по лестнице нашего дома — на площадке курит отец. Оглядел меня с головы до ног, оценивая внешний вид: «Где была?» — «Гуляла». — «Гуляла она… Где, говорю, была?» Конечно, Нина Ивановна ему уже позвонила.
Папа начал меня терроризировать: «Что показывала? Давай читай!» Я выступила и услышала: «Оставайся там, где есть. Тебе в артистки не надо!» — и крепкого словца еще добавил, как умел это делать. Конечно, задел меня за живое: я с такой злостью, обидой и слезами прочла ему в спину то же самое стихотворение, что отца ко мне буквально развернуло: «А вот теперь можешь попробовать. Только репертуар смени». Курс набирал Александр Анатольевич Ширвиндт, они с отцом бывшие однокурсники, но я опоздала: «Лева, что же ты раньше не сказал — я уже всех набрал. Осталось только платное отделение». «Это нам не подходит», — вздохнул отец. Ну и хорошо: я поступила в ГИТИС на курс Владимира Андреева.
Вскоре окончательно стала взрослой, отбилась от родителей, вышла замуж за артиста с параллельного курса. Талантливый студент обаял меня своим напором. И все в институте о нас заговорили. Я переживала, что родители будут обо мне плохо думать: если хочешь жить с парнем, то нужно бы зарегистрироваться… А тут как раз все пазлы и сложились: предложение от жениха поступило.
Устроили студенческую свадьбу: набились в «Газель» всем курсом, поехали к нам на дачу, где пока был только фундамент, жарили шашлык, а потом уснули в походных мешках на голой земле. Лев Иванович снимался, зарабатывал — и подарил молодоженам «Жигули», «семерку». На ней мы рассекали всем курсом. По выходным я заезжала к родителям в церковный домик, брала коробки с иконами, раскладывала на лоток у метро и продавала. Выручка шла на восстановление храма. Однажды вернулась домой на такси… «Где машина?» — удивился папа. — «Я ее продала». Показала пачку долларовых купюр — сработало объявление на заднем стекле моего автомобиля. Лев Иванович так и сел: «Надька наша не пропадет… И что теперь будешь делать?» — «Куплю получше». И нашла потом новенькую «четверку».
Мой студенческий брак продержался около года. Однажды собрала вещи мужа и сказала: «Все, мы больше не женаты, до свидания!» Вечером звонок в дверь: на пороге стоит брошенный супруг — напился и пришел выяснять отношения. Устроил такой скандал, что соседи вызвали милицию, — нарушителя спокойствия забрали в «обезьянник». Наутро пришла его вызволять: «Отпустите, ради бога!» Расставаться муж не хотел, просил родителей вразумить меня, чтобы не делала глупостей. Но на меня никто не мог повлиять — ни мама, ни папа. Если уж что решила, то можно ставить точку. Родители отнеслись с пониманием, лишь повторили то, что я и так с младых ногтей помню: «Ты взрослая девочка».
Второй муж, Борис, увидел меня уже в Театре Ермоловой: «Новенькая?» Впрочем, какая же новенькая? Здесь прошел мой дебют — считай, родная сцена! Папа во время моего прослушивания в театр прятался на галерке, очень за меня волновался. А когда я оказалась в труппе, следил, чтобы не увлекалась отмечаниями премьер. Возможно, боялся, что у меня гены плохие. Следил за одним, да в другом упустил… В театре зашептались: «Когда у Нади свадьба с Борисом?» Второй муж, который был на 13 лет старше, обхаживал меня с гусарской бравадой. «А ты ничего себе артистка! Когда придешь в гости?» — это был наш первый разговор. «Никогда, — говорю. — С чего бы?» — «Смотри, пожалеешь!»
Борис оказался настойчивым, к тому же с юмором, а со временем я увидела в нем надежного, обстоятельного хозяина: например, он умел копить деньги, чинить кран и заботился о родителях. Я его искренне полюбила. Через пару месяцев после нашего знакомства Боря приехал к нам домой и сделал объявление: «Лев Иванович, я люблю вашу дочь и хочу, чтобы вы мне ее отдали». Папа ответил: «Ну о лучшем зяте я и не мечтал!» В этот раз свадьба была уже не студенческая, а как полагается — в ресторане. Гулял весь ермоловский театр, пришла даже Кристина Орбакайте, которая тогда играла с Борей в одном спектакле.
Лев Иванович особенно переживал, что я, несмотря на беременность, отказываюсь бросать руль: «Борь, ну скажи ты ей, чтобы не водила машину!» — «Да она не слушает меня!» Когда перед самыми родами папа пришел в больницу, принес все необходимое для малышки, весь роддом переполошился: «Это же Лев Борисов!» Мы собирались рожать с Борей вместе, но в последний момент я решила отступить от этого плана. Муж сидел на улице, курил, ждал... Когда все закончилось, новоиспеченный отец зашел ко мне, он был в белом халате и в маске. Еще не совсем придя в себя, я посмотрела на собственного мужа и сказала: «Спасибо вам, доктор!»
С какой важностью — на вытянутых руках — Лев Иванович выносил на публику внучкин подгузник: «Внимание — у меня тут подарок от Ксении». — «Папа, убери, пахнет!» — «Вы не понимаете, это ее первые приношения!» Утром раньше всех подскакивал к колыбельке: «Что там наш ангел, проснулся?» Гулял с ней, баюкал. Папа взбодрился, помолодел: до этого все время с книгой, с сигаретой, а тут стал на даче дрова колоть, воду таскать из колодца... Когда внучка начала ходить — в футбол с ней гонял.
Дома при ее появлении все время закрывал ладонью угол стола: «Как все повторяется: я делал так же, когда ты росла, Надюшка!» Финансово мне с ребенком тоже помогал, сразу сказал: «Забирай мою театральную зарплату». В декрет я не уходила. А в театре, кажется, запамятовали, что я молодая мама. Позвонили как-то за полчаса до начала спектакля «Мэри Поппинс»: «Надя, ты где?» «А что?» — ответила я. — «У тебя через 30 минут сказка». «Охренеть!» — подумала и помчалась в театр. Успела и даже влезла в костюм... Отец изумился: «Во дают! С ума, что ли, там все посходили?»
Когда мы с Борей первый раз собирались отдохнуть без ребенка, я оставила родителям листов шесть наставлений. Все было крупно расписано фломастером — чтобы очки не надевали. Пункты звучали примерно так: «Если ваш малыш плачет, есть замечательный способ его отвлечь — надуйте целлофановый пакет и дайте в руки ребенку». «Памятка для дебилов!» — живо отреагировал папа.
Вообще впервые дедом сделала папу не я, а его старшая дочь Таня (от первого брака). Произошло это весьма неожиданно… При том, что мы жили рядом и общались. Я всегда восхищалась ее фотогеничностью и грациозностью. Таня посвятила себя танцу — стала хореографом. В течение всей беременности сестра была у нас на виду. Но благодаря ее умению хорошо одеваться и поддерживать форму никто ничего не замечал. А потом вдруг звонит и сообщает: «Поздравляю, отец, ты стал дедом!» — «Ка-ак?» — «Да вот так!» — и смеется. В общем, дочка вся в папу: скрытная, упрямая — тоже наша, борисовская порода! Так сложилось, что и сейчас, переехав в другой район, мы с сестрой живем по соседству, через два дома друг от друга.
Наша супружеская жизнь с Борисом началась у него в коммуналке. С появлением Ксюши находиться там стало невозможно. Родители, понимая ситуацию, предложили нам первое время пожить у них в хрущевке, а сами сбежали на дачу… Вообще при всех своих заслугах Лев Иванович существовал очень скромно. Отец никогда не ходил просить — ни квартиры, ни звания… Вокруг твердили, что пора бы народному артисту и в нормальных условиях пожить. Он все время отказывался этим заниматься: собирать бумажки, обходить инстанции… Тогда я предложила: сделаю все сама. И сделала. Документы были собраны, папка оказалась о-очень толстая, а я поняла, что такое бюрократия. Войдя в новую квартиру, папа с удовольствием заключил: «Ты можешь быть артисткой, а можешь и великим администратором — это у тебя от мамы».
Моя семейная жизнь со стороны казалась идеальной, а внутри было не совсем так. К сожалению, мы с Борисом все чаще переставали друг друга радовать и со временем отдалились. Были сложности с работой. И муж все чаще впадал в уныние. Я же, наоборот, не видела никаких проблем, у меня росла маленькая дочь, и я была вся в ней. И вот однажды мне поступило предложение об участии в антрепризном спектакле «Темная комната». Я очень обрадовалась и конечно же его приняла…
Когда пришла на первую репетицию, в зале уже находилась приглашенная звезда — Алексей Кравченко. Я сразу поймала на себе его взгляд и подумала: «Ну, все ясно — ловелас!» С другой стороны, всегда приятно, когда кому-то нравишься, но не более того. Про его личную жизнь я ничего не знала. Как-то случайно мама увидела статью: «Смотри, про твоего партнера Кравченко пишут». А там — семейные фото. И для себя я все поняла, тема была закрыта.
Пока работали вместе, я уверенно держала дистанцию. Алексей же продолжал сверлить меня своими голубыми глазами и после каждой репетиции звать на кофе. Я все время отказывалась, находила причины. А однажды обратилась к нему сама, и вот почему...
Лев Иванович попал в неприятную историю, звонит: «Помоги, со мной авария приключилась, нужны деньги!» Ехал после сбора труппы на дачу, его подрезали на какой-то иномарке, вышли амбалы и стали требовать у артиста денег… В то время на дорогах подобные подставы, случались часто. Папа же об этом ни сном ни духом и, как приличный человек, сразу сказал: «У меня деньги есть, но не с собой». Алексей отреагировал моментально: «Не волнуйся, сейчас все решим». Я выехала на место аварии, туда же вскоре прибыли какие-то ребята в черных костюмах, поговорили с «пострадавшими», все сели по своим машинам и разъехались… Прямо кадр из сериала «Бригада». Папа обомлел: «Вот как дела решаются!»
После этого случая мы с Алексеем не виделись месяц. Как раз тогда повсюду началась реклама нового фильма с участием Кравченко — «Мужской сезон. Бархатная революция». И весь город был завешан билбордами, с которых он все теми же голубыми глазами смотрел на меня в упор. Когда мы наконец снова встретились, я согласилась на чашку кофе после работы. Сидели в кафе, толком даже ни о чем не говорили… Алексей просто пил чай и смотрел на меня — не старался понравиться, не распушал хвост. Я почувствовала, что он не врет. А Кравченко сразу понял, что я не готова к легким отношениям. И не испугался — стал еще более настойчивым...
В прошлых семьях ни я, ни Леша не сидели на чемоданах — для каждого развод стал целой драмой… Мы же были не одни — у обоих дети. Вроде проще было оставить все как есть, закрыться от своих чувств... Но оказалось, это совсем не просто. Невозможно. Все равно что сердце вырвать. В какой-то день Алексей мне сказал: «Я не знаю как, но хочу быть с тобой...» Борис воспринял эту ситуацию очень достойно. Как говорится, хочешь узнать человека — разведись с ним. Мы сохранили хорошие отношения. И как показало время, все сделали правильно. Сейчас Боря женат, у него родился сын. Я говорю: «Хорошо, что Ксюшка не одна, у нее теперь есть брат».
Видя мои мучения и поиски правильного решения в тот сложный период, папа меня очень сильно поддержал. Хотя сам жутко переживал — за меня, за Бориса, за Ксюшу. Как-то сказал мне: «Дочь, это и есть жизнь! Влюбляйся, разлюбляйся, только не делай никому больно и подло». Когда все страсти улеглись, Лев Иванович по-борисовски, с юмором заметил маме: «Какая-то тайна есть в нашей Надежде: первый муж — талантливый артист, у второго — все на месте, ну уж о третьем вообще молчу…»
Ксюша всегда была очень взрослым ребенком, и у меня с ней особый контакт. Для нее авторитетом в семье являюсь только я одна. Все свои решения дочка принимает после того, как поговорит со мной. Сейчас ей 13 лет — возраст непростой, все мы через него проходили. Слава богу, контакт с дочкой мы не теряем, а наоборот, становимся ближе. У нее со всеми прекрасные отношения, ее все любят. И Ксения отвечает взаимностью. Алексей сразу стал для дочери настоящим другом, который в любой момент придет на помощь. Благодаря ему Ксюша увлеклась игрой на гитаре, они вместе посещают концерты разных рок-групп. Ну и, конечно, Ксения приходит на все наши премьеры и рассудительно высказывает свое мнение, которое мы с уважением принимаем.
Я, если честно, не пристаю к ней с вопросами, как когда-то и мой отец не приставал ко мне: «Кем хочешь стать?» Просто стараюсь поддержать Ксюшу во всех ее интересах и, если нужно, где-то в чем-то направить. В школе дочку хвалят за сообразительность. И ругают за неусидчивость. Мальчишки уже атакуют, но мы пока справляемся и держим оборону. Я счастлива, что у меня есть дочь, — это мое продолжение. Ксюша прекрасно ладит с младшим сыном Алексея — Матвеем. А уж старшим просто гордится. Он настоящий красавец, и дочка обожает, когда Алексей Алексеевич готовит ее любимый грибной суп. Ведь он не пошел по стопам отца, а стал профессиональным поваром, работает в ресторане. Кажется, совсем недавно ему было столько лет, сколько сейчас Ксюше. Дети очень быстро выросли — 10 лет совместной жизни пролетели незаметно.
За эти годы мы пережили многое: сначала нас с Алексеем просеяли через сито общественного мнения — издержки нашей любимой профессии. Прошли передряги с кризисами в стране, потери… Алексей всегда меня поддерживал в трудные минуты. Я тоже старалась ему во всем помогать и находить радость в мелочах. В самом начале нашего пути Кравченко было непросто: кто-то не понял, кто-то отвернулся… Тогда, накануне его дня рождения, у меня не было возможности купить ему хороший подарок. И я решила нарисовать его «идеальный портрет». Провозилась всю ночь: вышло смешно, но трогательно. Притащила под утро и вручила. Самое ценное — это реакция: Леша прослезился. В тот день ему никто больше не позвонил, кроме родных. В такие моменты понимаешь, кому ты действительно нужен.
Мы с Алексеем изначально строили наши отношения исключительно на доверии: «Если разлюбишь меня — сразу скажи». Конечно, не обошлось и без притирки: Леша импульсивный, горячий, а я раньше могла словами — как из пулемета… Теперь же остановлюсь, подумаю, чтобы ни одним словом не убить. Насчет ревности: Алексей меня никогда не ревнует. Если и случается, то виду не подает. Я тоже не из ревнивых, но как-то пришлось поставить на место одну наглую девицу.
Дело было так: пришли большой компанией в караоке-клуб. Поем, отдыхаем. Я куда-то отлучилась и по возвращении увидела следующую картину: на подлокотнике дивана, где сидел Алексей, вальяжно расположилась подвыпившая русалка. На мою просьбу оставить человека в покое девушка, встряхнув своей гривой, произнесла в ответ: «А тебе-то что?» И придвинулась еще ближе к Алексею. Я поняла, что другого выхода нет, и, намотав на кулак шевелюру «соперницы», оттащила ее прочь с дивана. Барышня уяснила, что погорячилась и была не права. А Кравченко, по-моему, был очень доволен, что девки из-за него подрались!
К любовным сценам в кино мы оба относимся спокойно — это наша работа. В одной из картин, где я снималась, нам с партнером предстояло залезть в душ и сыграть любовь. После того как сцену отсняли, он спросил: «Что будешь делать, когда выйдет кино? Алексею этот момент покажешь?» — «Да». — «А я, пожалуй, лучше скажу жене, чтобы чайник пошла включила».
Ни в работе, ни в своих увлечениях мы с Лешей друг друга не ограничиваем. В дни своих любимых мототренировок Кравченко пропадает. Ездит на гонки в Италию. Я понимаю, что это опасно, но запретить тоже было бы неправильно. Напоминаю только: «Береги шкуру — ты артист». И всегда мысленно расчищаю ему дорогу. Сейчас помимо гонок Алексей увлекся стандрайдингом — учится прыгать на мотоцикле, вставать на переднее и заднее колесо… В общем, штука сложная и травмоопасная.
Иногда жалуется на полученные ушибы и растяжения, но все равно не бросает. Иронизирует над собой: «В 45 лет я сошел с ума». Оседлала железного коня и я. Мы зашли в магазин, и я впервые увидела мотоцикл, который подходил под мой рост и комплекцию. Взгромоздилась на него и поняла: «Хочу научиться!» Мы стали выкатываться до первого фонаря. Потом меня всюду сопровождал кортеж из друзей-мотоциклистов. А в один прекрасный день я опаздывала на съемки и решила поехать на мотоцикле. Тогда муж посмотрел мне в глаза и вложился в каждое слово: «Пожалуйста. Очень. Осторожно», — и отпустил.
Я вдруг стала задумываться, что хочу получить от жизни все. Алексей никогда не обрубит крылья, всегда поддержит любую мою идею… И сам рискованно пускается в авантюры.
Он, несомненно, яркий, сильный, но что касается ремонта или стройки — все на мне. Иногда возникает протест: сама, все сама! А так хочется быть хрупкой женщиной, которую бы холили и лелеяли... Тогда я могла бы сидеть у камина или валяться в гамаке… Но тут же одергиваю себя: это будет уже какая-то другая Надя! Сейчас я занимаюсь строительством дома на клочке земли, который 30 лет назад облюбовал Лев Иванович и посадил там не одно дерево — мне очень важно продолжить собирать папины яблочки.
Я очень часто вспоминаю, как отец, стоя за кулисами, наблюдал за тем, как выхожу на авансцену и как делаю книксен. Это были мои первые прикосновения к профессии… Со временем Лев Иванович стал доверять мне как партнеру — это огромная честь для меня. В антрепризной работе «Чужая жена и муж под кроватью» он уже говорил: «Если я что-то забуду — подхватывай». Этот спектакль был для нас, можно сказать, семейным — мы там работали втроем. На сцене или на площадке мужу со мной бывает непросто. Я очень требовательная к себе — это в крови. Порой слышу: «Бор-рисовская пор-рода…» Алексей уйдет, подумает и по возвращении скажет: «Ты, как всегда, права».
Когда мы сходились с Кравченко, коллеги в родном театре стали судачить: «Теперь в МХТ?» Шиш с маслом: по родственным связям туда не берут! Меня пригласили в «лабораторную работу» только через 7 лет: сыграла эпизодическую роль, а на один из показов пришел Константин Богомолов. И осенью нового сезона позвал на роль в свой новый спектакль «Идеальный муж». После премьеры мне официально предложили перейти в труппу МХТ им. Чехова. Это большая честь и огромная ответственность — многие артисты мечтают о сцене этого великого театра. И я не исключение. Всегда перед спектаклем подхожу к портрету Олега Ивановича Борисова в фойе. Для меня это как помолиться перед выходом на сцену...
Папа с Олегом были разные и в то же время одинаковые. Помню, как оба пришли за мной в садик, и у меня возникло раздвоение: так похожи, что я растерялась и не знала, к кому из них бежать… Всю жизнь их связывала крепкая мужская дружба: оба преклонялись перед профессией, обожали своих жен… Обо всем этом свидетельствуют их светлые и доверительные письма друг к другу. Большую часть моей жизни дядя Олег с супругой Аллой Романовной и сыном Юрой жили в Питере, переехали в Москву в начале 80-х годов. Нельзя сказать, что братья стали проводить много времени вместе — например, праздники каждый справлял в своей семье. Но они участвовали в жизни друг друга. Встречались, общались, посещали премьеры, устраивали долгие чаепития, Алла Романовна вкусно готовила…
Я всегда скромно себя вела у них в гостях. Запомнился один эпизод: я засмотрелась на дождь за окном и почувствовала на себе взгляд — Олег Иванович остро и с любовью за мной наблюдал. Будто увидел во мне что-то особенное. Папа перехватил его взгляд: «Вот, уже задумывается…» Когда я немного повзрослела, смотрела спектакли «Пиковая дама» и «Человек в футляре» режиссера Юрия Борисова. Двоюродный брат казался мне взрослым, недосягаемым. А когда мы стояли у гроба его отца, Юра вдруг взял меня за руку, крепко сжал... И я почувствовала, что мы родные люди. К сожалению, Юры больше нет, он ушел вслед за Олегом Ивановичем.
Мне кажется, в какой-то момент и папа перестал бороться за свою жизнь, словно решил уйти. Врачи говорили, что резервы у него еще были. Возможно, отцу стало скучно, от профессии ничего нового он уже не ждал… Все больше вспоминал прошлое, свои коряги — что не так в жизни сделал, у всех просил прощения… По сути это была уже исповедь. Когда папа оказался в больнице, первые две недели я билась головой об стенку, просила помочь всех, кого только можно...
Но помочь здесь никто не мог. Поняла: сейчас надо просто быть рядом. Круглосуточно и посменно мы все находились с отцом. Алексей очень мне помогал тогда: не спал, таскал папу на себе. А Лев Иванович метался между двумя измерениями — то проваливался туда, то выныривал обратно... Он очень обдуманно и обстоятельно со всеми попрощался… Мама покормила его своим свежесваренным супом, я почистила папе мандарин, а потом он взял меня за руку: «Не теряй связь с Таней, передай ей мои слова…» И еще попросил: «Позвони, как дойдешь до дома». Я дошла быстро, набрала, услышала его последние слова: «Я тебя очень люблю. И я в тебя верю».
Последние два дня отец был в коме… Когда я увидела, что звонят из Боткинской больницы, мне сразу все стало понятно. И вот алогичность человеческого поведения, которая всегда так забавляла отца: я не кинулась на кровать в истерике, а спокойно собрала косметичку и поехала на съемки. Никому ничего не сказала... Параллельно решала организационные вопросы, Алеша взял на себя финансовую сторону. Мне было странно, что ни театр, ни союзы никак не поучаствовали в похоронах. Телеграммки, телеграммки... А с сестрой мы на поминках обнялись, налили водки, поплакали, и я передала ей папины слова...
В детстве отец всегда приводил меня на могилу к своим родителям: приучал ухаживать. Я красила заборчик, сажала цветы… Мне нравилось помогать, хотя я не знала других детей, которых тоже брали бы с собой на кладбище. «Когда я уйду, не забывай про эти могилы», — просил Лев Иванович. Странно, меня это не пугало. Отец говорил о собственной смерти, сколько я себя помню. За любой моей провинностью следовала фраза: «Вот умру, будешь обо мне жалеть!» Со временем я даже начала отшучиваться: «У меня ощущение, что ты никогда не умрешь — сколько можно об этом говорить?» А сейчас так остро осознаю, что папа был прав…
Благодарим салон ТРИО-интерьер за помощь в организации съемки
