Это пока самый интересный человек, который попался мне на пути. Не думаю, что кто-то ее «перешибет». По всем параметрам.
Это лучшее, что было в моей профессиональной жизни. Никто пока так и не смог дотянуться до ее уровня. И большое счастье, что я пригласила ее в самом начале своей фотокарьеры. Она стала моим учителем, даже не подозревая об этом.
Как ставить свет, чтобы женщины казались девушками, как на камеру натягивать капроновый чулок, чтобы в женщине была тайна, не было примет возраста, морщин и мешков под глазами, с какого ракурса выгоднее снимать, как накладывать по-особому грим, как незаметным кусочком тончайшей ткани подтягивать нос, который «с возрастом становится как у бабы-яги», что бывает «рабочая» сторона лица и бывает «нерабочая» и многое другое. Она требовала, чтобы ее подсвечивали снизу, давала абсолютно профессиональные советы, разбиралась в постановке света лучше любого фотографа.
Учила меня жить. И это абсолютно не раздражало! Все, даже самые едкие замечания я воспринимала с каким-то щенячьим восторгом! «Зачем ты обнародовала свой возраст? Какого хрена? Ты что, не женщина? Женщина должна быть загадкой! А какая в тебе загадка? Ты вывалила все сразу — и что? Один и тот же муж, трое детей и непридуманный год рождения — и что в тебе осталось интересного? Не говори никогда всей правды, оставляй хоть чуть-чуть при себе и оберегай это оставшееся, — учила она меня женским хитростям. — А то ничего за кадром! Слишком просто! Публичный человек живет двумя жизнями! Обязательно! То, что напоказ, и то, что за кадром». Она так и говорила — «за кадром». За кадром у нее было много всего. За кадр она никого не допускала. Видимо, все эти воспоминания не давали ей покоя, мучили.
Я никогда не задавала вопросов — ждала, пока что-то расскажет сама. Хотя ничего особенного она и не говорила. Все о ней я узнала из книг, которые она мне подарила. О всепоглощающей любви к отцу, которого постоянно цитировала, копируя его харьковский говор, о дочери, которую, наверное, в глубине души очень любила, но не смогла простить, об ушедшем внуке — вот горе так горе.
Ненавидела тех, кто лез ей в душу.
Совершенно не умела прощать. И мгновенно и на всю жизнь обижалась. Один раз пришла расстроенная: «Представляешь, пригласила на премьеру старинного друга, мы всю жизнь вместе. После спектакля заходит в гримерку с цветами. Я спрашиваю:
— Ну как?
И что он мне ответил?
— Даже не знаю, к чему придраться!
Как это возможно? Когда человек ищет, к чему придраться? Почему не сказать: хорошо или плохо? Это значит, он всю жизнь искал, к чему придраться! И искал бы дальше, но я сказала ему, что все, хватит, я освобождаю его от этой проблемы! Больше не хочу его видеть!»
Вот так. Я бы и внимания не обратила, а для нее это было предательством. Конец.
Поломала, видимо, ее жизнь. Ждала подвоха от всех и каждого. Встречалась, наверное, с таким не раз. Была очень подозрительной. Точнее — все время на стреме. Ловила нюансы в общении, изменения тональности в голосе, настроении, чтобы если что — первой разорвать связь, не ждать, когда предадут. Было, было в ее жизни что-то очень больное... Но и не терпела, когда ее жалели. Была выше этого, сильнее.
Это пока самый интересный человек, который попался мне на пути. Не думаю, что кто-то ее «перешибет». По всем параметрам. Была одинаково интересной и в быту, и в работе, в застолье, на пресс-конференциях, на рынке, в гримерке — везде!
Она несколько раз приходила к нам домой, когда еще был жив отец, репетировать какую-то песню на его стихи, даже не помню какую. Маленькая, худенькая, аккуратная — сама Гурченко! Я наливала ей чай и внимательно рассматривала: бежевый гобеленовый костюмчик, пиджачок подчеркивает талию, белая блузка с кружевными манжетами, жабо и овальная брошь. Одета необычно. Так никто не одевался, то время — семидесятые — было царством аляповатого кримплена. Молча пила чай с печеньем. Потом пела. За роялем был ее тогдашний муж. И все. Судьба нас развела.
А спустя лет тридцать, наверное, я отважилась ей позвонить. Боялась очень. Была уверена, что не вспомнит, не узнает. Думала: откажет. Но, видимо, попала в то счастливое для меня время, когда она почти не снималась и очень тосковала по работе. Был у нее такой долгий период невостребованности, никому ненужности и депрессии.
Я вкратце объяснила, кто я и что ей предлагаю. Фотосессию. С перевоплощениями, переодеваниями, перегримированиями под героев картин великих мастеров. На целый день. «Буду, — она ни минуты не колебалась. — Что вы мне придумали?» А придумала я много всего, на выбор, но в основном портреты хорошеньких молодых женщин, чтобы польстить. «Сначала выберем то, что мне понравится».
Я была готова на все, не веря в свое счастье. Я снимала тогда дома, своей студии еще не было.
Она не опоздала ни на минуту: точность — вежливость королей и королев! Пришла в бежевых узких брючках и в белой рубашке апаш, как у мушкетеров.
— Ваши кагэбэшники внизу меня не пускали! — пожаловалась она на консьержа.
— Наверное, хотели подольше с вами поговорить, не каждый же день видят настоящую Гурченку!
Мы сели за большой стол, заваленный художественными альбомами и книгами: Интернета еще не было и они были самым наглядным пособием.
— Я хочу быть разной! — заявила Людмила Марковна.
Стали листать. Русский портрет, Возрождение, прерафаэлиты и даже Эль Греко и Гейнсборо, на которых я возлагала большие надежды, были отвергнуты сразу:
— Это не мое. Давай посмотрим Тулуз-Лотрека.
Лотрек вообще нравится многим. Гениальный урод-коротышка, проводивший в основном свое время в борделях и варьете, видел людей необычно — с нижнего ракурса, как ребенок, поэтому и лица получались вытянутыми, немного заостренными, дурашливыми. Писал размашисто, чуть карикатурно, живо. Понравился портрет известной танцовщицы кабаре Жанны Авриль.
Надолго задержалась на альбоме рекламы начала ХХ века, очень уж вдохновили затянутые в корсет фривольные дамы, рекламирующие кто шампанское, кто себя, кто сигареты. Выбрали одну рекламу. Схематично, но с настроением. Продолжали листать альбомы. И она, и я делали это с необыкновенным азартом!
— Предложи мне что-то сама! Как ты меня видишь? Очень любопытно! У меня лицо — мечта гримера! Табула раса! Ты знаешь, что это такое? — с усмешкой спросила Гурченко. Она меня поначалу все время проверяла, подкалывала, прощупывала.
— Конечно, ведь свободно говорю по-латыни! — не моргнув глазом, ответила я.
Она улыбнулась.
— Тебе от отца досталось чувство юмора. Это хорошо. Так вот. На моем лице можно нарисовать все что угодно! И я в зависимости от грима стану всем кем угодно! А красавицы только и могут красавиц играть! Потом стареющих красавиц! Потом красивых старух. И все! А мое Лицо, — у меня было ощущение, что она обращается к нему на «вы» и с большой буквы, — позволяет мне все! Играть весь всемирный театральный репертуар! Правда, этим никто не пользуется.
Она часто возвращалась к этой главной обиде ее жизни — долгому забвению и невостребованности.
— Я всегда мечтала сыграть Елизавету Английскую, но не срослось — ни в кино, ни в театре. Давай ее найдем, а?
Нашли портрет. Отложили тоже. Настал мой черед предлагать. Боялась.
— А вот, что скажете об этом? — я держала в руках репродукцию Пикассо «Любительница абсента» — портрет едкой, угловатой, наклюкавшейся наркотического напитка женщины, внимательно следящей своими черными бусинками за видениями, недоступными больше никому.
Пауза. У меня все похолодело. Сейчас развернется и уйдет.
— О, то, что надо! Мое, — обрадовалась она.
Еще мне очень хотелось, чтобы мы сняли что-то из австрияка Климта, уж он точно самый яркий, наряду с чехом Альфонсом Мухой, представитель европейского модерна. Модерн меня завораживает абсолютно. Стиль, непохожий на предыдущие — очень декоративный, витиеватый, природный и текучий. Короче, мой любимый! Климт был очень популярен благодаря своим прекрасным вызолоченным женским портретам — как на волшебной мозаике со странно и прекрасно подобранными оттенками. Его сказочно-реальные женщины выделялись, отрываясь от фона, словно живые. Один портрет, кстати, очень напоминал мою бабушку в молодости. Еще он писал мифологические сюжеты, которые пользовались феерическим успехом, несмотря на то, что многие работы были названы критиками порнографическими, где с полотен, полуприкрыв глаза, смотрели на зрителей женщины с мистическим обаянием — со взглядом Марлен Дитрих или Греты Гарбо, хотя их тогда еще и в помине не было.
Мне очень нравились Юдифи Климта. Номер один (они у него шли под номерами) — молодая, эротичная, томная, соблазнительная, держит в руках военный трофей — голову полководца Олоферна, который хотел поиметь удовольствие и заплатил за это жизнью, — обычная стародавняя история... И уже не просматривается никакого библейского сюжета, просто отношения мужчины, уже обезглавленного, и женщины. Так бывает.
А Юдифь номер два — именно ее я предложила Людмиле Марковне — уже женщина-вамп, femme fatale, с длинными руками, живущими своей жизнью, с обнаженной грудью, зрелая, сладострастная, опасная, видавшая виды, для которой эта отрубленная голова, видимо, не первая и не последняя! Не стойте у Юдифи на пути! И вся она снова устремлена вперед, у нее снова дела! Друг Климта Альфред Басс писал: «Когда я увидел эскиз к «Юдифи» — осознал самое страшное, что и не жил я вовсе, а если и жил, то ненастоящей жизнью».
Я молча показала ей Юдифь номер два.
— Вот! Это обязательно!
— А как же обнаженная грудь? — спросила я.
— Но это же классический образ! Этого требует сюжет! Но если ты боишься, давай меня чем-нибудь слегка прикроем!
Я, в общем-то, не боялась, просто никогда еще не снимала обнаженных людей, чувствовала себя неловко, очень стеснялась. Но пришлось настроиться: я теперь не просто папина дочка, а фотограф — человек с вполне определенной профессией, которая иногда диктует свои правила.
Остановились мы в результате на пяти работах, хотя всем остальным я предлагала только по одной. Но в этом случае понимала, что чем больше, тем лучше. Договорились о съемках на следующей неделе — необходимо было время на подготовку.
Устроили «худсовет». Что у нас есть для съемок? Для «Любительницы абсента» Пикассо было все, кроме сифона, который я срочно купила в антикварной лавке. Для Елизаветы Английской костюм и украшения взяли в аренду на «Мосфильме», странное сито, которое она держит в руке, соорудили из цветочного поддона. А длинную цепочку я одолжила у мамы.
Тулуз-Лотрек требовал страусиных перьев, и я нашла магазин одежды для бальных танцев и танцев на льду — блестки, бархат, вышивки, коньки-туфли, бижутерия и перья!
С Юдифью дело обстояло сложнее. Надо было за пару дней всего-навсего повторить Климта — вырезать детали для аппликации и соорудить костюм из золотой жатой бумаги. Готовились очень тщательно.
Людмила Марковна пришла снова вовремя, без капли грима на лице.
— Вот, посмотри, о чем я говорила! Чистый лист! Можно рисовать все что угодно! Меня даже консьерж не узнал! — она явно была горда.
Села на грим. Все остальные ушли в другую комнату, чтобы не мешать. Люся Раужина начала колдовать.
Через минут сорок Гурченко вышла к нам в гриме любительницы абсента. Оделась. И тут поразила меня на всю жизнь:
— Мне надо порепетировать!
— Что? — не поняла я.
Репетировать фотографию, маленький сюжет? Казалось: принял позу, сделал взгляд — и все.
— Где у вас зеркало? Мне надо пару минут побыть одной.
Она ушла и через несколько минут «репетиции» вернулась чуть сгорбившись, немного шаркающей походкой. Села. Мне стало ее жалко. У нее тряслись руки. Видно было, что ей необходимо принять дозу. Посмотрела на меня, явно не узнавая. Глаза в кучу, щель вместо рта, крючковатый нос, колтун черных, давно нечесаных волос. Она тяжело облокотилась на стол. Подперла худыми руками осунувшееся лицо. И уставилась в пустоту, в себя, внутрь, в свои зеленые, абсентные, разъедающие мозг галлюцинации. Будто внутри включили какие-то видимые только ей картинки.
— Снимайте, — хрипло сказала она.
Казалось, ей сейчас понадобится медицинская помощь. Размытый взгляд в никуда, неслышное дыхание... Стало не по себе.
Сняла буквально с одного дубля, настолько все было страшно и «в десятку».
С остальными работами было то же самое: она уходила в комнату и, проживая там чью-то чужую мимолетную жизнь, возвращалась то английской королевой, то лотрековской кокоткой, то легендарной гордой Юдифью с головой Олоферна. Вернее, головой ассистента Кружкова. Он мучился — не знал, какое выражение лица должно быть у отрубленной головы. «Это ж тоже образ и тоже важно, — говорил он. — Мою голову ведь будет держать сама Гурченко!»
После первых же съемок Людмила Марковна призналась: «Мне здесь нравится. Ты собрала профессионалов. Ты не тратишь ни свое, ни чужое время. Это очень важно. Я это уважаю. Поверь, я всякое в жизни видела. С тобой хорошо работать!»
Видели бы вы в тот момент мою удивленно-улыбающуюся рожу! И, ессессенно, я бросилась ее целовать!
Вскоре после этого братания мы решили посниматься еще. Я получала неимоверный заряд от общения с Людмилой Марковной! Она вся искрилась, видимо, застоялась без работы. Не знаю, как для Гурченко, но для меня это был и остается самый счастливый момент в моей творческой жизни! Ждала ее, как, наверное, ждут прихода самого дорогого человека.
Снова выбрали абсолютно разные работы: «Гладильщицу» Пикассо, «Земляничный мусс» Спирса Раскина, который она раскопала где-то сама — вот уж никогда бы не осмелилась ей такое предложить, и «Поцелуй» золотого Климта.
Долго думали, кто будет целовать нашу диву. Дело-то ответственное! Не каждому поручишь. Со стороны брать страшно, хотя могу представить эту очередь из желающих поцеловать Гурченко. Надо искать среди своих. Мои дети отпали сразу — закон о растлении малолетних и т. д., мужей давать на такое никто не рисковал — мало ли чем это могло закончиться! И тут Люся Раужина предложила своего сына Антона, который приехал из экспедиции, где был помощником режиссера. Пришел. Волновался. Краснел.
Людмила Марковна быстро взяла его в оборот: «Ты что, не знаешь, как целоваться? Ну-ка, работай! Это работа! Поверни голову! Держи вот так! Ну же, давай!»
А сама улыбалась как пастушка, загадочно и многообещающе.
И снова перерыв, потом репетиции перед съемками, маленькие перекусы с очень сладким чаем и бутербродами и пирожными, женский треп с матерцой и вечный хохот! Хо-хо! Незабываемо!
Так мы с ней сошлись характерами. Она много рассказывала, я жадно слушала. Рассказчиком Гурченко была редкостным! Намертво держала аудиторию, помимо природного дара применяя свое гениальное актерское мастерство — нужные и вовремя паузы, красивые жесты. Могла и матюкнуться, но не лишь бы, а исключительно к месту. Обладала невероятным чувством юмора — тончайшим, подчас невесомым, который становится понятен лишь задним умом.
Когда хотела покурить, говорила Гале: «Пойдем опустимся?» Чай пила обязательно из блюдца, но это не на людях, дома, наливая его из старинной вместительной чашки. И пользовалась маленькими щипчиками для сахара, тоже редкость.
Обожала булки с маслом, видимо, результат военного детства: «Холестерин? А что это такое?» Ставила журналистов в неловкое положение, когда ей задавали вопрос про шикарную фигуру. «У меня просто очень хорошая эвакуация», — с улыбкой отвечала Людмила Марковна. Про эвакуацию не знаю, но тонкая эталонная талия, прямая спина, миниатюрность и изысканность — это и есть Гурченко. Внешне.
В еде разборчивой не была и поесть любила. Самым любимым ее блюдом были вареники — всякие — с творогом, капустой, грибами, вишней, но больше всего любила с картошкой. Причем ела их обязательно с белым хлебом, маслом и сыром! А талия все равно оставалась на месте!
Мои вареники для Гурченко:
Тесто
- 3 стакана муки
- 3 ст. ложки сметаны
- 1/2 ч. ложки соли
- 1/2 ч. ложки соды
- 1/2 стакана теплой воды
Начинка
- 5—6 небольших картофелин
- 2 луковицы
- 70—100 г сливочного масла
- молотый перец
- соль
Картофель чистим, режем и варим в подсоленной воде. Воду сливаем, кладем в кастрюлю половину сливочного масла и делаем пюре. Лук мелко рубим и жарим. Просеиваем муку в миску и добавляем соль. В сметану сыплем соль и перемешиваем, все добавляем в муку, подливая воду и замешивая тесто средней густоты. Ставим его на полчасика отдыхать — только под пленкой, чтоб не обветрилось.
Картофельное пюре поперчить, добавить в него половину жареного лука и хорошо перемешать. Ну и потом скатываем из теста колбаску, отрезаем кусочки, раскатываем кружочки — все как обычно. На каждый кружочек кладем начинку, защипываем и варим, бросая по одному, чтоб не слиплись. Подаем с жареным луком и со шкварками. Да, еще со сметаной, белым хлебом с маслом и сыром — по-гурченковски!
Я не помню, чтобы она хоть раз сказала слово «диета». Когда мы возвращались из командировки в Киев, каждому из нас моя подруга Лена подарила по «Киевскому» торту. Я свой довезла до Москвы. Марковна — нет.
Она всегда была в центре внимания, даже когда молчала. Гурченко — это уровень самых великих голливудских кинодив. Только непонятно, почему так мало востребованный.
Мы вместе ездили на открытие многих моих выставок — в Нижний Новгород, Киев, Днепропетровск, ее родной Харьков, она была на всех выставках в Москве. Обязательно выступала. Называла меня своим мини-режиссером. Но я в этот момент чувствовала себя по меньшей мере Рязановым! Или Феллини, на худой конец!
Установила нежные отношения с моим средним сыном Митей. Я взяла его с собой на открытие выставки в Днепропетровск, где они и подружились. Он был еще подростком, неловким несобранным дурилой, но она вела себя с ним, будто он был состоявшимся взрослым человеком, умным и красивым, — а для моего тогдашнего гадкого утенка это был совершенно нетривиальный подход. Они долго беседовали обо всем на свете, замолкая при моем появлении, — что, интересно, у них были за секреты? Много хохотали — взахлеб, по-детски, до икоты. Когда встречались на завтраке, Люся подмигивала ему и говорила: «Хо-хо! Ты все понял?» Господи, что они там затеяли? Называла его олененком. Спрашивала меня: «Как ты родила такие оленьи глаза?» За эту днепропетровскую неделю она стала его лучшим другом.
Я наблюдала, как Гурченко общается с незнакомыми людьми: слишком вежливая, неприступная, даже сухая, вдруг, если человек ей нравился, раскрывалась и становилась милой, веселой и безумно обаятельной!
Никто, наверное, ее до конца и не понимал: ни мужья, ни друзья, ни родственники. Она была настолько выше всех и всего как личность, что понять ее было невозможно. От этого и страдала, ела себя и других, и характер тут был совсем ни при чем.
Я бывала у нее дома в Трехпрудном. Открывала Гурченко обычно сама или муж, помощниц-приживалок не было — не терпела она у себя незнакомых людей. Дома была просто Люсей — маленькой, сухонькой, в халатике, самой собой, и даже спину можно было не держать, а прилечь на диван, взяв на руки крикливую огрызающуюся собачку. Со вкусом обставленная небольшая квартирка, ампирная мебель карельской березы с черными вставками-вензелями, маленькая кухонька и большая светлая гостиная с высокими окнами — вот ее мир, скрытый от глаз. В ванной — ангелочки, целая коллекция: золоченые мальчики с крылышками в разных позах и так и сяк, и в форме мыла, и игрушками с потолка, и вышитые на полотенцах. На подоконниках в гостиной расставлено ее любимое зеленое урановое стекло, которое играет на солнце и наполняется насыщенным необычным искрящимся цветом.
«Ты знаешь, одно из моих детских воспоминаний: меня привели в гости, а там в вазочке из уранового стекла стояли розовые гвоздики, так было красиво! Запомнила на всю жизнь — такое сочетание розового с зеленым — и стала собирать это стекло. А ангелочки, видела? Сначала подарили одного, потом пошло-поехало! В общем, вся в зеленом стекле и ангелочках!»
Я с удовольствием стала пополнять эти две ее коллекции, а она, узнав, что я собираю подзывные колокольчики, надарила кучу мне. Ее одежда, шляпы, бижутерия тоже стали самыми любимыми экспонатами моего маленького «музея». Всегда ко мне на съемки она приходила с подарками из своего гардероба и подбирала в нашей костюмерной то, что ей было необходимо.
Однажды пришла ко мне на день рождения и увидела среди приглашенных одну молодую артистку. Людмила Марковна подошла ко мне и сказала так, между прочим, что выбирать друзей — это очень важно в жизни, и нельзя абы кого подпускать к себе так близко, и показала глазами на нее. Наверное, знала, о чем говорила: «Ты меня удивила. Так нельзя. Ближний круг — это очень важно. Ты должна быть уверена в каждом».
В ее ближний круг, думаю, входил один Сережа, который был ее мужем, продюсером, отцом, ребенком, партнером, в общем, стеной. И две мелкие собачки, которые по природе своей никогда бы Людмилу Марковну не предали.
Она ушла зимой. Незадолго до смерти сломала ногу, поскользнувшись у подъезда, когда выгуливала собачек. Ходила на костылях. И вдруг: «Папа, мне очень больно! — она так называла мужа. — Папа, почему мне так больно?»
«Скорая» не успела к ней живой.
Все.
Так закончился один из самых прекрасных и трагичных фильмов двадцатого столетия.
Отрывок из книги Е. Рождественской «Жили-были, ели-пили... Семейные истории».
