Полная версия сайта

Леонид Кулагин. Проклятый гололед

«Я сугубый фаталист. Но мне не тайные знаки, а хорошего пинка лучше получить для скорости».

Такие же отношения и у меня с сыном, теперь и с внуком.

Я лежу, переживаю. Долго молчали. Вдруг вопрос:

— Сын, ну а если телеграммы не будет, что станешь делать?

Говорю:

— Ну, пап, на «нет» и суда нет, буду работать в нашем театре.

Отец тяжело вздохнул:

— Возьми там, в пиджаке.

Меня как ветром сдуло, я — к пиджаку, нахожу телеграмму из Читы. Парадокс, пятьдесят лет прошло — текст помню дословно: «Предлагаю работу артиста с окладом семьдесят пять рублей.

Директор театра такой-то».

Я не задался вопросом, не задумался даже, результатом какой внутренней борьбы, какой боли было желание отца скрыть телеграмму. Как он меня любил! Двадцать лет мы не расставались, он понимал: настал момент отрезать ломоть. Тогда мне, инфантильному эгоисту, было совершенно наплевать на его состояние, я жил в предвкушении грядущего счастья. Зато теперь, когда отца уже нет, а я сам отец и дед, это воспоминание холодным лезвием вонзается в сердце.

Мама не пошла на вокзал, наверное, она лучше понимала и чувствовала папу, тактично не желая вмешиваться в его переживания. Мы по-мужски простились с отцом. Я сдержан обычно, но эта картинка, многократно прокручиваясь памятью, всякий раз вызывает слезы. Я уже в окне вагона, поезд трогается — и сейчас, через столько лет, физически чувствую боль в отцовском сердце!

От него, от его сердца оторвалась связывающая его с сыном нить. Перрон проплывает, поезд все дальше и дальше уносит меня в неизвестность. Отец стоит в своем кургузом пиджачке, кепочка так надвинута, и только одна слеза стекает по морщинистому лицу...

Ах, кабы знать, по какой дорожке идти, где найдешь, где потеряешь. Лучше бы та телеграмма так и осталась в кармане отцовского пиджачка! Ведь я и впрямь бы не дернулся на край земли за любимой, не пытался бы сам пробиваться, чтобы быть с ней рядом, — такой уж я человек. Скажете: значит, не любил? Нет, любил. Но страдать я любил больше!

В Чите меня никто не встретил, строго говоря, и не ждал. Семицветик мой впервые вырвалась из-под родительского контроля, и дух общежития, расположенного в стенах бывшего белогвардейского публичного дома, настроил ее на определенный лад.

Мои партнерши по фильму, две красавицы - русская и польская - Ирина Купченко и Беата Тышкевич

Короче говоря, принят я был дружелюбно-прохладно.

Как-то едем вместе на пикник, Мила резвится с каким-то артистом, я горю любовью и ревностью, мучаюсь, кругами ношусь по кустам. Месяца два она меня так изводила, наполняя копилку мазохиста новыми и новыми поводами. Но в один прекрасный день смилостивилась.

Все общежитие следило за моим торжественным переходом с матрасом и бельем к ней в комнату. Было несколько медовых месяцев, в театре тоже все шло хорошо, мы оба играли ведущие роли. Отпраздновали комсомольскую свадьбу, грехи юности Семицветика были сокрыты печатью благопристойности.

Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Проснулся как-то ночью, смотрю — жены нет. Захожу на кухню, нам уже тогда квартиру дали, Мила что-то быстренько сунула в стопку старых «Огоньков». Сделал вид, что не заметил, пошел в ванную, она выключила свет и отправилась в спальню, я — к журналам, нахожу листок: «Толя любимый...» — так звали нашего очередного режиссера. Я в гневе с листком наперевес захожу в спальню, Мила мажет лицо кремом перед зеркалом, видит мое отражение. Единственный раз в жизни попытался дать пощечину — и то не вышло: пальцы просто скользнули по щеке.

Дальше — одна из позорнейших страниц моей биографии и иллюстрация гнусности моего характера. Назавтра у нас был выездной спектакль, а «Толя любимый» тоже с нами временами играл, подрабатывал.

Открываю решительно дверь его гримуборной — длинная такая комната, в конце туалетный столик, зеркало-трельяж перед ним. Роста я не маленького, вид внушительный, морда кирпичом — и на него эдакой мрачной глыбой надвигаюсь. Взгляд у меня бывает страшный, и вот через зеркало мы общаемся — глазами. Он сидит спиной, не поворачивается. Замер. Я подношу листок поближе — он видит отражение. На этом месте любой нормальный мужик поступил бы однозначно. Леонид Николаевич, тогда еще просто Леня, делает так: берет листок, разрывает его пополам, еще пополам, и еще, и еще, собирает кусочки в кулачок, медленно посыпает ими плешивую голову соперника и уходит с весьма значительным видом.

Мне бы Бога благодарить, что подвернулся этот Толя, да и в сторону. Наверное, еще любил ее, я привязчивый, по сути — однолюб. Уговаривал себя, что не пойман — не вор, свечку ж не держал. Оказалось, кроме меня знал весь театр. Было забавно ловить сочувствующие взгляды и испытывать при этом полное блаженство. Мы отправились в отпуск к родителям Милы, у нее возникли проблемы со здоровьем, опухали ноги, и врачи запретили ей возвращаться в Читу.

Нас приняли в знаменитый тогда провинциальный драмтеатр. Она периодически ездила лечиться в московскую клинику, где весело проводила время, выражаясь ее же словами, лечилась «кустотерапией». Не сразу понял, что в ее шутке была только доля шутки. Ясно, что жизни семейной никакой нет, но все тяну лямку, не могу разорвать узы.

Подпишись на канал 7Дней.ru
Загрузка...




Комментарии




Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или