Мы дружили десять лет, пять из них я входил в ближний круг, практически жил у Высоцкого. Судьба свела нас, когда я работал заместителем директора Театра русской драмы в Кишиневе.
Едем с Высоцким по центру Москвы, мимо Большого Каретного, Володя загрустил.
— Что с тобой?
— На меня обижаются, что не пошел на похороны Левы Кочаряна. А я не мог видеть его в гробу. Не мог, и все!
После смерти Левона прошло несколько лет. Я не знал его лично. Слышал, что Кочарян был душой и организатором знаменитой компании в Большом Каретном, которая очень многое значила для Володи. Благодаря Леве, ставшему кинорежиссером, Высоцкий познакомился с Андреем Тарковским, Эдмондом Кеосаяном, приемным сыном Герасимова и Макаровой сценаристом Артуром Макаровым, Василием Шукшиным, Юлианом Семеновым... Кочарян начал первым записывать песни Володи на свой магнитофон.
Когда Лева тяжело заболел — онкология, — Володя не навестил его в больнице, хотя тот ждал его. Не был Высоцкий ни на похоронах, ни на девяти и сорока днях.
— Я ведь и с Васей Шукшиным не попрощался. По той же причине — не смог, — произнес Володя.
Промолчав, я бросил взгляд на часы: без десяти семь, а до Таганки ехать и ехать.
— Опаздываем, не успеешь подготовиться к «Гамлету».
— А что к нему готовиться? Гамлет живет во мне. Каждый день выбор: быть или не быть...
Он так это сказал — у меня мороз по коже.
Мы дружили десять лет, пять из них я входил в ближний круг, практически жил у Высоцкого. Судьба свела нас, когда я работал заместителем директора Театра русской драмы в Кишиневе. В мою задачу входило привлечение публики в театр. Сделать это можно двумя способами: постоянно обновляя репертуар, что сложно, или приглашая в спектакли столичных звезд. Я пошел по второму пути. Привозил Жженова, Евстигнеева, Андрея Миронова, Ширвиндта, Державина, Мишу Козакова... Кишиневский театр сразу поднялся, повалил зритель. Обратился и к Высоцкому:
— Владимир Семенович, не приедете к нам с концертом?
— Не разрешат тебе.
— Попытаюсь!
Согласовываю с директором, тот обрадовался: «Давай!» Володя с Ваней Дыховичным как раз собирались на машине в Киев к друзьям на свадьбу и по дороге решили заехать в Кишинев. А директор вдруг:
— Придется все отменить.
— Артисты уже едут!
— Ничего не поделаешь...
Я метнулся к министру коммунального хозяйства:
— В вашем подчинении городской парк. Разрешите провести там концерт Высоцкого?
— А что? Хорошая идея.
Володя собрал два аншлага. Я попросил его после этого встретиться с артистами нашего театра. Высоцкий просидел с нами всю ночь, рассказывал, пел. Ваня Дыховичный тоже выступил — читал стихи, исполнил несколько песен. Разошлись лишь часов в двенадцать на следующий день. У меня остались потрясающие впечатления о Володе, но жизнь тогда развела.
В тот период я переживал роман со Светланой Тома. Она приехала в наш театр из Тирасполя, успев сняться в нескольких фильмах. Завязались отношения, и вскоре мы стали жить вместе. Света представила меня родителям: ездили вдвоем к ним в Бельцы. Я познакомил ее с сыном Илюшей... Но вскоре Тома получила приглашение от Эмиля Лотяну на главную роль в фильме «Табор уходит в небо». Меня просто разрывало от ревности, а поделать ничего не мог. Лотяну стал ее путеводной звездой, создал из Светы актрису.
Мне надо было сменить обстановку. Перебрался в Москву. Даже комната в коммуналке появилась — приятель устроил фиктивный брак. Оставалось найти работу. Семен Фарада, с которым мы дружили, порекомендовал меня заместителю директора Театра на Таганке Левинсону. Тот сказал: «Возьму. Мне нужен свой человек».
В мой первый рабочий день давали «Вишневый сад». Открываю окошечко администратора: стоит солист «Песняров» Валера Яшкин, за его спиной Олег Ефремов, дальше Смоктуновский — все в ожидании контрамарок, но мне-то их не оставили! Понял — первый день в театре может стать последним. Захлопнул окошко и собрал контролеров: «Несите все свободные стулья в зал и расставляйте в проходах». Образовалось два ряда, куда и посадил гостей.
Действие началось. В фойе нервно ходил Анатолий Васильевич Эфрос. Он никогда не заглядывал в зрительный зал, если шел поставленный им спектакль. Чтобы не мешать, я прошел за кулисы, вдруг навстречу Высоцкий в гриме Лопахина: «Старик, я так счастлив, что ты теперь у нас!» — и чмокает в щечку.
Платили администратору в театре всего сто сорок рублей. Естественно, я стал искать подработку. Предложил обществу «Знание» цикл вечеров — музыкально-поэтические страницы Театра на Таганке. Там за идею ухватились. Я тут же организовал четыре бригады: первая — Высоцкий, вторая — Золотухин, третья — Славина, Смехов и Хмельницкий, четвертая — Дыховичный, Филатов, Сайко и два мима. Мы работали совершенно официально, артистам платили до семидесяти пяти рублей за концерт. Как-то после выступления в Москве Высоцкий пригласил меня к себе. Так мы стали тесно общаться.
Другом Володя оказался потрясающим. Когда у меня возникла серьезная проблема со здоровьем, он договорился с известным доктором и сам к нему отвез. Тот выписал лекарство, которое в Союзе достать было нереально. Высоцкий позвонил Марине, и Влади купила препарат во Франции. Я просто обалдел: с какой стати он все это делает, кто я ему, по большому счету?
И тем, что живу в центре Москвы, тоже обязан Володе. Ордер был на квартиру в Бескудникове. Высоцкий, узнав, в какую даль меня селят, направился в Мосгорисполком. Начальник управления учета и распределения жилплощади откликнулся на просьбу любимого артиста и дал поручение выписать мне смотровой на равную по метражу квартиру в только что сданном доме на Большой Спасской. А Высоцкому не терпится: «Валер, поедем посмотрим, где будешь жить». Приехали, дом закрыт. Володя не сдается: «Соседний — такой же, давай туда заглянем!» Позвонили в квартиру, открыла женщина и чуть в обморок не упала, увидев Высоцкого. Угостила нас чаем, показала комнаты. «Старик, замечательная квартира. Поздравляю!»
На следующий день прихожу в Мосгорисполком за ордером, а чиновник, которому поручили заниматься моим вопросом, говорит: «Извините, все переигралось, мы поставим вас первым на очередь».
Звоню Володе. Тот тут же прыгает в свой «Мерседес» и летит к начальнику. Войдя в приемную, говорит секретарше:
— Мне надо срочно повидать Алексея Феодосьевича.
— Владимир Семенович, не могу пустить — идет совещание.
— Тогда передайте записку.
Не знаю, что уж Высоцкий там написал, но через секунду тот вышел:
— Что у вас случилось?
— Это не у меня, а у вас случилось, — и Володя рассказал, что поручение не выполняется.
Начальник потребовал соединить его с сотрудником:
— Немедленно выдать Янкловичу ордер, и чтобы больше меня по этому вопросу не беспокоили!
До сих пор живу на Большой Спасской, спасибо другу.
Володя сильно привязался к моему Илюше, может, потому что редко виделся с собственными детьми. Люся Абрамова, бывшая жена, запрещала им общаться, по крайней мере так мне говорил Высоцкий. А он Аркадия и Никиту любил, скучал. Всю свою зарплату в театре полностью отдавал Люсе — на сыновей.
Однажды у моего Илюши возникла проблема. Он отрастил длинные волосы и категорически не хотел с ними расставаться. А я устроил его в престижный интернат, где преподавали индийские языки, и директор требовал, чтобы он постригся. На разговор со школьным начальством со мной поехал Володя.
— Коля, — стал уговаривать он директора, — прошу, не ломай парня.
— Но тогда я всем должен разрешить носить такие прически, а в нашем интернате это невозможно!
— Давай пойдем на компромисс: Илюшка пострижется, но не слишком коротко.
На том и сговорились. Еще был случай: Илья сломал руку, и Володя помчался с ним в Филатовскую больницу. Упал сын в субботу, так Высоцкий съездил за заведующим хирургическим отделением домой и привез на работу, чтобы все для ребенка сделали на высшем уровне!
Я был очень благодарен Володе и с радостью откликнулся, когда однажды он обратился с просьбой: «Валер, к администратору же масса людей заходит, в том числе врачи. А у меня дядя болен раком. Не поспрашиваешь: есть ли у них возможность достать... — тут он назвал два сильнодействующих препарата. — Только не называй мою фамилию».
Я обратился к знакомому доктору. У того вытянулось лицо, он очень внимательно на меня посмотрел: «Эти лекарства выдаются по специальным рецептам, поинтересуюсь, конечно, но достать их крайне сложно».
Тогда я не понял, в чем дело, узнал лишь через какое-то время. На гастролях в Харькове заселились в гостиничный номер, распаковали вещи, Высоцкий нервничает, ругается:
— Какие суки! Недоливают!
— Что случилось?
— Иди посмотри.
Вижу: у него в руках ампула, тут до меня наконец-то дошло, что он наркозависим.
— Володя, ты спятил?! Я знал наркоманов: ни одного уже нет в живых.
— Птица моя, ну что ты сравниваешь? Я не наркоман. На Западе так поступают многие артисты, надо же как-то снимать напряжение. Мне и нужно-то всего две ампулы в день!
С алкоголем тоже были проблемы. После концерта устроители выставят бутылку коньяка, нальют рюмку — Володя отказывается, пьет чай. Вдруг обмакнет палец в коньяк и проведет по ободку своей чашки. Я уже понимаю: уйдет в штопор.
Марина пыталась его лечить, отправляла в клинику в Альпах — не помогло. Когда в Москве появились первые аппараты по очищению крови, Высоцкий сам тут же лег в больницу. Процедура была проведена. На следующий день я приехал его навестить. Вхожу в палату — сидит грустный.
— Валер, забирай меня, едем в Первую градскую.
— Ты же дал подписку, тебя предупредили: если снова уколешься, можешь умереть!
— Я здесь не останусь.
Привез в Первую градскую, там работали его знакомые медсестры. Только на секунду отвлекся, Володя куда-то исчез. Вскоре появляется — просветленный, спокойный: «Ну что, птица моя, ошибались твои врачи. Видишь — живой!»
По выходным мы с Илюшей часто оставались у Высоцкого. И вот однажды в три часа ночи, сын уже спал, Володя почувствовал приближение приступа. Говорит:
— Дай ключи от машины, мне плохо, срочно надо к Ваньке Бортнику, подлечиться.
— За руль в таком состоянии не пущу. Возьми себя в руки, Илюша тебя боготворит, не хочу, чтобы он это видел.
— Не дашь ключи — не надо, поеду на такси, — и вышел из квартиры.
Я поднял сына, увез его домой. Рано утром звонок: «Птица моя, срочно приезжай, ты мне нужен».
Когда вернулся на Малую Грузинскую, Володи дома не оказалось. На столе лежала записка: «Любимый мой друг, Валерка! Если бы тебя не было на этой земле — нечего бы и мне на ней горло драть. Вдруг улечу сегодня, посему — целую, а уж про преданность и говорить не стоит. Будь счастлив!»
История имела продолжение уже после Володиной смерти. Я рассказал об этой записке Марине, и та настойчиво попросила:
— Отдай.
— Но она же мне адресована.
— Очень тебя прошу.
Я снял ксерокопию и отдал записку Влади. А текст ее всегда со мной. Когда Марина предложила друзьям Володи взять чтонибудь из его вещей на память, я выбрал серебряную цепочку, которую подарил Высоцкому Михаил Шемякин. Стали искать — не нашли. Я сообразил, что она может быть у Оксаны. Встретив Афанасьеву, попросил: «Ксюш, у тебя цепочка Володи? Марина решила отдать ее мне». И Оксана вернула цепь. А много позже Илюша попросил ювелира отлить из серебряного рубля медальон, на котором выгравировали текст записки. Ношу его на Володиной цепочке уже тридцать лет. Как-то встретив в Америке Шемякина, сказал:
— Миш, хочешь забрать цепь назад? Это ведь твой подарок Володе.
— Нет, она теперь твоя.
Но вернусь к своему рассказу. Новогоднюю ночь 1980 года мы с компанией отмечали у Высоцкого на даче. Володе срочно понадобилось в Москву «принять лекарство».
Он прыгнул за руль, несся на бешеной скорости и врезался в троллейбус. Севка Абдулов сломал руку, у меня — сотрясение мозга, у девушек, которые с нами ехали, ушибы, а ему ничего!
Однажды сделал укол прямо через брюки, занес грязь, началось заражение, ногу разнесло. Пришлось вызывать хирурга, ставить дренаж. Долго не заживало, шрам так и остался.
Когда в жизни Высоцкого возник Толя Федотов — врачреаниматолог, появилась надежда на излечение. Они запирались вдвоем на несколько дней, Толя пробовал давать какие-то препараты, иногда фиксировал его руки, если ломало особенно сильно. Но лучше не становилось, зависимость была очень сильной: оставшись без наркотиков, Володя начинал искать им замену. Толя звонил мне в отчаянии: «Валер, не знаю, что делать, — он клей нюхает!» Вадим Туманов предложил поставить домик в тайге и отправить туда Володю вместе с доктором на какое-то время. Но, к сожалению, Высоцкий так никуда и не полетел.
Наркотики, алкоголь появились в жизни Володи не случайно: он был очень раним, незащищен. Например, сильно переживал из-за того, что профессиональные поэты, даже близкие друзья, относились к его творчеству несерьезно. Уже позже мы обнаружили в Володином архиве строки:
И мне давали добрые советы,
Чуть свысока похлопав по плечу,
Мои друзья — известные поэты:
Не стоит рифмовать «кричу — торчу».
Вот Андрей Вознесенский пообещал показать Володины стихи в журнале «Юность». И что? Уже после похорон мы спросили главного редактора:
— Почему вы ничего не напечатали?
— Они до меня не дошли, я их точно бы прочитал, даже если бы и не напечатал, — ответил он.
Приезжает однажды Евтушенко:
— Володя, у меня гостит мой редактор из Италии. Давай я вас познакомлю.
Высоцкий обрадовался, засобирался. А Женя просит:
— Только не забудь гитару.
Взгляд Володи мгновенно потух.
— Прости, Женя, совсем забыл, у меня есть неотложное дело, — и не поехал.
Не хотел, чтобы к нему относились как к шуту. Он был Поэтом. «Меня переполняют стихи, — говорил Володя. — А в театре остаюсь, только чтобы давали характеристику для выезда к Марине». Раз в году он отвозил ее в ОВИР. Но пришел новый начальник и заявил:
— Вы забыли предоставить новую характеристику.
— Старая действительна еще, как минимум, полгода.
— Не знаю. Генерал запретил выдавать вам паспорт.
— Какой генерал?
— Этого я вам сказать не могу.
— Сам узнаю!
Вернулись домой, Володя говорит:
— Набери-ка мне этого начальника ОВИРа.
«Я сейчас был у вашего генерала, он просил принести мои документы», — сказал Высоцкий и положил трубку.
— Володь, ты что, обалдел? А если проверят? — испугался я.
— Ничего не будет, он блефует про генерала.
Через час звонок: «Владимир Семенович, можете приезжать за паспортом».
В 1979 году Высоцкий вместе с Мариной побывали на гастролях в США, Володя вернулся оттуда другим человеком. Иосиф Бродский подписал ему сборник своих стихов: «Лучшему поэту России как внутри нее, так и извне». Милош Форман устроил встречу с голливудскими актерами в Лос-Анджелесе, попросил спеть.
— Они же русского языка не знают, ничего не поймут.
— Спой, Натали Вуд донесет основной смысл.
После второй песни все умолкли, заслушались. Говорили: «Он сейчас умрет, у него порвется аорта и хлынет кровь! Откуда в нем столько энергии?!»
Это миф, что власти Высоцкого запрещали. Володя мог зайти в любой высокий кабинет: его везде принимали. Мы частенько заглядывали к заместителю министра внешней торговли. У того в кабинете имелась кнопочка, когда он ее нажимал, на стене отъезжала панель, за ней висел Володин портрет и начинали звучать его песни.
— Володь, ты почему не член партии? — поинтересовался однажды замминистра. — Вступай, тебе это поможет.
— Я же выпиваю...
— Да ну! Партия это не осуждает.
Володю запрещали на уровне редакторов, местных руководителей — на всякий случай, как бы чего не вышло. Эта мелкая сволочь боялась огорчить начальство и ставила препоны Высоцкому, чтобы выслужиться. На фирме «Мелодия» Володя с Мариной Влади записали диск. Все готово, а пластинка не выходит. Идем к директору «Мелодии».
— В чем дело?
— Понимаете, Министерство культуры не дает разрешения.
Володя едет к министру, и тот его принимает, при Высоцком звонит директору и дает указание: «Выпустить». Володя возвращается довольный, а начальник «Мелодии» говорит ему: «Понимаете, одно дело сказать по телефону и совсем другое — официальное разрешение». Пластинка так и не вышла.
У Высоцкого была мечта — выступить в Политехническом музее. Мы этот вечер организовали, была назначена дата, напечатана афиша: концерт поэта и актера Владимира Высоцкого. Договорились с руководством музея, что выделят триста билетов для Володиных гостей. Он лично составил список. Вечером выступление, утром я поехал за билетами — концерт отменен. Оказалось, руководство музея обратилось в московский Союз писателей, а там сказали, что такого поэта в их рядах нет.
С кино происходило примерно то же. Когда режиссеры хотели, чтобы песни Высоцкого звучали в их фильмах, они там звучали. Например, Виктору Турову в картине «Я родом из детства» никто не помешал это сделать. Георгий Юнгвальд-Хилькевич решил выпустить «Опасные гастроли» с песнями Высоцкого — и продавил начальство. Говорухин понимал, что без Володиных песен «Вертикаль» сильно проиграет, и они там остались.
А вот «Балладу о детстве» Говорухин в «Место встречи изменить нельзя» не поставил, и Володя перестал с ним общаться. Я помирил их незадолго до смерти Высоцкого — буквально за несколько дней.
То же самое произошло с Михаилом Швейцером: Высоцкий по его просьбе написал несколько баллад для «Бегства мистера МакКинли», на экране прозвучал обрывок одной из них. Кто запрещал режиссеру включить в картину весь цикл? Володя был дико расстроен, и когда Швейцер и его жена Софья Милькина настойчиво стали приглашать его сняться в «Маленьких трагедиях», поначалу отказывался. Но потом все-таки согласился — это же Пушкин! И на Александра Митту Высоцкий держал обиду: для «Сказа про то, как царь Петр арапа женил» он написал одну из лучших своих песен «Купола в России кроют чистым золотом...», а режиссер не включил ее в картину.
Высоцкий сочинил шесть баллад для фильма «Стрелы Робин Гуда». Но музыкальный редактор, работавшая на фильме, отговорила режиссера, и тот заменил Володю на другого композитора. В двадцати девяти картинах песни Высоцкого, специально для них написанные, не прозвучали! Их запретил министр культуры или председатель Госкино? Нет, их выбрасывали на редакторском уровне.
С документалистом из Питера Владиславом Виноградовым произошел просто анекдотический случай. Он приступал к съемкам картины «Я помню чудное мгновенье» — о поющих актерах. Позвонил Высоцкому:
— Без вас фильм состояться не может.
— Я не буду сниматься, не хочу зря тратить время, — ответил Володя и бросил трубку.
Тогда директор картины насела на меня: уговорите Владимира Семеновича.
— Володь, почему ты не хочешь сниматься? Режиссер приличный, я проверял.
— Птица моя, они же меня выбросят, цыкнет на них какая-то шавка — и все.
Я позвонил директрисе:
— Вы ведь не хотите нанести Высоцкому еще одну рану?
— Мы все согласовали.
— С кем?
— С секретарем обкома партии по идеологии.
И я уговорил: «Володя, снимись». Он плохо себя чувствовал, но поехал в Питер, спел две лучшие свои песни.
Через какое-то время директриса звонит мне:
— Валерий Павлович, нам так жаль, фильм не принимает директор студии, требует вырезать эпизод с Высоцким. Не могли бы вы попросить Владимира Семеновича связаться с Сусловым: пусть Михаил Андреевич разрешит оставить его эпизод.
Я просто озверел:
— Вы в своем уме?! Значит, секретарю ЦК Высоцкий, с вашей точки зрения, позвонить может, а вы на какого-то сраного директора киностудии повлиять не в состоянии?!
Выходит картина на телевидении — Володи там нет. Он смотрит на меня с немым вопросом: что я говорил? Ни Виноградов, ни его директриса не удосужились даже извиниться.
Высоцкий говорил: «Мои песни не пропадут, выбросят из фильмов — я их все равно спою на концертах». Ни у одного артиста не было такой аудитории, он собирал пятитысячные залы, а его записи расходились тиражами, которые и не снились собратьям по перу. Но при жизни Володя увидел напечатанным лишь одно стихотворение — «Из дорожного дневника» в сборнике «День поэзии»...
Мало кто знает: Высоцкий собирался уйти из Театра на Таганке и сказал об этом Любимову. Ездили к Юрию Петровичу домой. Володя вышел из подъезда, сел в машину: «Шеф уговорил меня играть только «Гамлета». Я согласился: очень многим ему обязан».
Высоцкий подводил Любимова, случалось. Но, по большому счету, Юрий Петрович любил и ценил его. Мэтр «Таганки» был человеком жестким, но не жестоким, особенно по отношению к тем актерам, которых он называл кирпичами театра. Им позволялось многое.
Идет собрание труппы, слово берет Любимов, и начинается:
— Вы — халтурщики, изменяете театру, снимаясь в полной ерунде!
Обычно кто-то из актеров вставлял шпильку шефу:
— А вы, снимаясь в «Кубанских казаках», творчество там искали?
Высоцкий на собраниях не выступал.
— Володь, почему ты всегда сидишь молча?
— Знаешь, попробовал раз вылезти и понес такую ахинею... На трибуне почему-то сразу превращаешься в ужасного идиота.
В театре к Володе относились по-разному. Идет он по коридору, здоровается с актерами, а те, бывало, отворачиваются или молча проходят мимо. «Валер, что я им сделал?» — спрашивал меня с горечью. Как-то Театр на Таганке отправлялся на гастроли во Францию и Польшу. Везли два спектакля — «Гамлета» и «Мать». Труппа садилась в автобус, я подошел к директору театра Дупаку:
— Высоцкий неважно себя чувствует, попросил передать, что в Варшаву он не прилетит, а в Марселе «Гамлета» сыграет.
И вдруг встревает актриса М.:
— Знаем мы его болезнь!
— Ты едешь на гастроли за рубеж, — не выдержал я, — только потому, что на афише стоит имя Высоцкого. Без него тебе там делать нечего!
В последние пять лет Володя сильно замкнулся. Его окружение состояло всего из нескольких близких друзей — Сева Абдулов, Вадим Туманов, Володя Шехтман, Бабек Серуш, Оксана Афанасьева, Толя Федотов. Я практически жил у Володи, ему нужно было, чтобы кто-то непременно находился с ним рядом. Он спал с открытыми глазами, в квартире всегда горел свет.
Я знал всех его женщин. Однажды Высоцкий попросил:
— Обзвони всех Ир, попроси приехать!
— Два часа ночи.
— А ты позвони.
И все приехали!
Он покорял женские сердца моментально, настолько был харизматичен. Если начинал ухаживать, делал это красиво: покупал французские духи, брал с собой на гастроли. Володя относился к девушкам по-доброму, к кому-то домой заезжал, с родней знакомился. Но если они теряли чувство реальности, сразу же исчезал из их жизни.
Когда я пришел работать в Театр на Таганке, роман Высоцкого с актрисой Татьяной Иваненко закончился. Говорили разное. Как все было на самом деле, судить не берусь. А вот в судьбе Ксюши Афанасьевой он принимал большое участие. Володя ее жалел: мать умерла рано, а отец, писавший тексты для эстрадных исполнителей, много пил и покончил жизнь самоубийством — Ксюша сама мне рассказывала. В тот момент Володя находился во Франции у Марины, я жил в его квартире. И вдруг международный звонок:
— Что случилось с Ксюшей?
— Ничего, — я еще не знал о ее отце.
— Нет, с ней что-то не так.
Между ними существовала какая-то астральная связь. Володя нежно относился к Оксане, вникал в ее проблемы. Да и она любила его безумно, абсолютно бескорыстно. В квартире на Малой Грузинской Афанасьева не жила, но оставалась часто.
Незадолго до смерти Володя велел передать Ксюше три тысячи рублей, она была не единственной в списке. Столько же получили Ира — его наркозависимая подруга из Одессы — и еще несколько женщин. Где-то читал, что у Ксюши после Володиной смерти якобы был срыв, она выпивала, опустилась... Все это домыслы. Был случай: она заняла у кого-то денег на свой кукольный бизнес и не успела отдать вовремя. Кредитор действительно направил к ней бандитов, и те вынесли из квартиры все ценные вещи. Но вмешался наш друг, вице-президент Федерации карате Леша Штурмин, и Ксюше все вернули. Она окончила институт, Бабек в память о Володе сохранил с ней дружбу, постоянно находился рядом, знакомил с иностранцами, хотел выдать замуж. Но Ксюша вышла за Леонида Ярмольника.
Не слышал, чтобы Володя собирался разводиться с Влади. А вот венчаться с Афанасьевой собирался. Я, узнав об этом, отговаривал:
— Володь, с ума сошел?! Ты же женат.
— Не хочу, чтобы Ксюша думала, будто у меня с ней просто так.
Венчание не состоялось, но свои серьезные намерения Володя обозначил, даже кольца обручальные купил.
То, что Ксюша занимает все более значительное место в жизни Володи, не нравилось Ване Бортнику. Высоцкий называл Ивана по-есенински: «мой черный человек». Однажды Оксана застала на Малой Грузинской Володю и Бортника сильно пьяными, разнервничалась, хлопнула дверью. Выбежав из подъезда, она увидела, что Высоцкий перелез через балконное ограждение и свесился вниз, а это восьмой этаж! Володя крикнул: «Если уйдешь, спрыгну!» Бортник стоял рядом на балконе и подзуживал: «Ты? Выбросишься? Да ты никогда не выбросишься!» Ксюша перепугалась, тут же кинулась назад и втащила Володю в квартиру. Высоцкий как-то признался мне: «С Мариной надо постоянно быть в тонусе, как будто сдаешь экзамен. С Ксюхой проще».
Володя мечтал подарить Влади соболью шубу, нашел человека, который стал возить ему шкурки из Магадана. Однажды он опаздывал на спектакль и мне пришлось встречать Марину в Шереметьево одному.
Заходим в квартиру, Влади прошла в спальню и вскрикнула. Я перепугался, забегаю — а там кровать устелена вся соболями. Володя любил красивые жесты. К сожалению, судьба этих шкурок печальна. Вывезти их официально через таможню было нереально. После Володиной смерти чемодан с ними год пролежал на балконе у Бабека. Тот пообещал переправить их в Париж через знакомого дипломата. Но не получилось. А поскольку шкурки были выделаны кустарно, они превратились в труху.
Володя был настоящим другом. Именно он устроил один из моих браков — с американкой польского происхождения Барбарой Немчик. Она в Москве писала диссертацию, была поклонницей Театра на Таганке, пришла ко мне за контрамаркой. Так и познакомились. А Высоцкий активно участвовал в нашем сближении. Мечтал, чтобы поженились, — тогда у нас с ним появилась бы возможность вместе разъезжать по миру. «Это было бы так здорово!» — говорил он. Мы расписались, когда Володи уже не было в живых.
Перед летней Олимпиадой 1980 года власти закручивали гайки, неблагонадежных высылали из Москвы, взяли под жесткий контроль использование наркотических препаратов. Для Высоцкого закрылись все каналы, по которым он мог доставать свои ампулы. Севка Абдулов сказал: «Володя, я консультировался у нарколога, во всех подробностях рассказал, что с тобой происходит. Он предупредил: вашему другу осталось жить пару месяцев, не более. Мне тяжело наблюдать, как ты умираешь, а я ничем не могу помочь». И ушел. Конечно же со мной Сева виделся, о состоянии здоровья Высоцкого все знал, но на Малой Грузинской не появлялся.
Прошло два месяца. Володя боролся с зависимостью как мог. Да и Толя Федотов был рядом. Высоцкий позвонил Севке: «Ну что, ошибся твой доктор, я жив!»
Восемнадцатого июля Володя сыграл последнего «Гамлета», вернулся домой и больше из квартиры не выходил. Он метался по комнатам и громко стонал: «Ооо!» Я понимал, что его нельзя оставлять одного. Пришел к Боровскому: «Давид, давай отвезу тебя к Володе». Они проговорили два часа. Заглянул в Дом кино, увидел Славу Говорухина: «Слава, поехали!»
Мы не осознавали, что он умирает, что это агония. Надеялись на Федотова: он приезжал, что-то ему колол. Когда я увидел, что лучше не становится, поехал в Институт Склифосовского: «Ребята, Высоцкому очень плохо». Откликнулись два реаниматолога. Они страшно ругались с Федотовым. Сказали, что на следующий день заберут Высоцкого в «Склиф», но не успели... После Володиной смерти поползли слухи, что именно Толино лечение его и сгубило. Не верю!
Федотов многим помог «завязать». Первого мая к нам приезжал Олег Даль. Толя прямо на квартире Высоцкого вшил ему ампулу, которые в народе называли «торпедами». Никита Михалков приводил к Федотову своего оператора Л. Через какоето время после Володиной смерти Толя прибежал ко мне: «Теперь я бы его вылечил, нашел способ!» Вскоре он тоже умер.
...Володя продолжал страшно стонать. Внизу жил потрясающий врач-хирург. Позвонила его жена: «Валерий Павлович, нельзя ли что-то сделать? У мужа завтра сложнейшая операция, ему надо выспаться». И мы с Толей и Ксюшей перенесли Высоцкого в гостиную. Поскольку Володя царапал себя до крови, Толя зафиксировал его руки. Федотов валился с ног, но мне сказал: «Езжай к себе, отдохни». Дома я сразу же провалился в сон, из него меня выдернул Толин звонок: «Володя умер!» Высоцкого не стало ночью двадцать пятого июля...
Все съехались. Сообщили Володиному отцу, вызвали «скорую», врач констатировал смерть. Тело заморозили. Марине позвонил Севка Абдулов. В четыре утра он сообщил ей о смерти мужа, а через полчаса все радиостанции мира кричали: умер Высоцкий! Информация пошла от знакомой телефонистки, которая соединяла Высоцкого с Парижем в любое время. Она как раз находилась на дежурстве.
На другой день мы с Бабеком встречали Марину в Шереметьево. Она сохраняла спокойствие, один бог знает, как ей это давалось. Володя лежал в спальне, Марина сама его прибрала, причесала.
Посидели, потом разъехались. В квартире остались Влади и Володина мама Нина Максимовна, сказавшая мне на прощание: «Валерий Павлович, до конца дней вы желанный гость в моем доме».
В два часа ночи звонок от Марины: «Валера, приезжай!» Через двадцать минут я снова входил в квартиру на Малой Грузинской.
— Правда, что у Володи была женщина? — с порога спросила меня Влади.
— Марин, ты с ума сошла? Вот лежит мертвый человек, который тебя любил. Что тебе еще надо знать? Было, не было? Я не стану разговаривать с тобой на эту тему.
Сомнения в Марине заронила жена сценариста Эдуарда Володарского Фарида. Володарский разрешил Володе построить на своем участке в Красной Пахре дом. Высоцкого раздражало: если он хотел поехать на свою дачу, надо было каждый раз звонить Володарским и предупреждать. Такое условие поставили хозяева. «Спалю ее к чертовой матери!» — однажды в сердцах высказался он. После Володиной смерти строение снес сам Володарский, заявив наследникам: «Я давал разрешение жить здесь Володе, а не вам, можете забрать стройматериалы». Иногда Володя бывал на даче с Ксюшей. Чтобы как-то оправдать ее присутствие, Фариде сказали, что это моя сестра.
— Валера, что же ты не познакомил меня со своей сестрой? — продолжала допрашивать Марина.
— Не было случая.
Из светской дамы Марина превратилась в обыкновенную русскую бабу. Допрашивала всех: и Толю, и Бабека. Наши отношения стали натянутыми.
— Я хочу увезти Володино сердце в Париж, — сказала Марина.
— Кто же тебе позволит это сделать?
Но Влади не успокоилась, вызвала из «Склифа» знакомого медбрата Игорька.
— Вытащи мне его сердце!
— Я не могу этого сделать.
— Эх вы!
Марина написала в Моссовет письмо: в случае ее смерти просила похоронить рядом с мужем.
Прощание с Высоцким проходило в театре. Люди все шли и шли. Юрий Трифонов, глядя в окно, произнес: «Как же нам теперь умирать?» Я был на похоронах этого замечательного писателя, он оказался пророком: проститься с ним пришло всего лишь несколько десятков человек...
У Володи осталось тридцать тысяч рублей долга. Марина распорядилась со всеми рассчитаться. Один Зураб Церетели, когда мы пытались вернуть Володин долг, замахал руками: «Вы что?! Дэтям, дэтям!»
Вопросами наследства я не занимался. Нашел нотариуса, доставил к нему всех пятерых наследников: Марину, родителей, сыновей — и отошел от дел. Им предстояло разделить кооперативную квартиру на Малой Грузинской и два «Мерседеса» (неправда, что их купила Володе Марина, он заработал на автомобили сам). О литературном наследии Высоцкого речь тогда не шла.
«Хочу, чтобы квартира досталась Володиной матери», — решила Влади. Но как это сделать? В лучшем случае по советским законам Нине Максимовне могли выплатить за нее пай. Влади написала Брежневу. Личный переводчик генсека Виктор Суходрев передал письмо через помощника Александра Агентова, и Брежнев разрешил. Квартиру оставили маме.
Когда пришло время устанавливать надгробие, объявили конкурс. Давид Боровский предложил гениальное решение: гранитная плита, а на ней метеорит. Любимов написал письмо академику Яншину с просьбой о выдаче небесного тела. Я ездил его получать, думал: лежит за семью замками. Но метеорит обнаружился в подвале маленького домишки на территории Института космических исследований.
Пока Марина была во Франции, родители Володи за ее спиной (кто-то их явно поднакачал) оформили документы на могилу на себя и утвердили вариант надгробного памятника скульптора Рукавишникова. Тот сделал его бесплатно. Влади была оскорблена и прервала с ними отношения. Как и с Вадимом Тумановым, который встал на их сторону.
Эфрос принимал Театр на Таганке (Юрий Петрович уже выехал за рубеж). Мы поставили свой памятник во внутреннем дворе театра. Скульптор Геннадий Распопов изваял Высоцкого в роли Гамлета.
Вскоре родители и дети Высоцкого поняли: главное, что осталось от их сына и отца, это его литературное наследие. К сорокалетию Володи мы составили двухтомник стихов, отпечатали его в одном экземпляре и затем вручили имениннику. Володя был счастлив, хотя в издании хватало ошибок, которые он правил прямо в книжках своей рукой. Естественно, мы отдали их Марине, как и весь архив, который собрали в чемодан еще до похорон. Севка временно отвез его в надежное место — к Боровскому.
Мне позвонил Иосиф Давыдович Кобзон:
— Валер, где те книжки?
— А в чем дело?
— ЦК дал указание Министерству культуры издать сборник стихов Высоцкого.
— С чего вдруг?
— Дассен умер — весь мир встрепенулся, наши решили: реакция людей на смерть Высоцкого была ничуть не меньше, а ни одного сборника его стихов не издано.
И тогда Марина поступила очень мудро — передала архив мужа в ЦГАЛИ, сказав: творчество Высоцкого принадлежит миру, а не только его родителям. С ними она навсегда прекратила общение. Предварительно весь архив был переснят, пленки Марина увезла и вручила Михаилу Шемякину. У нее были планы издать стихи мужа на Западе. А на родине поэта наконец-то выпустили сборник стихов «Нерв», составителем которого стал Роберт Рождественский.
Когда Любимов приступил к постановке спектакля о Высоцком, выяснилось, что, по большому счету, он не знает творчества Володи. Я принес ему стихи, которые мэтр никогда не слышал, и Юрий Петрович растерялся. Поначалу у него ничего не получалось, но поскольку он поставил множество поэтических спектаклей, в конце концов сочинил и этот. Любимов с Боровским нашли художественное решение — зрительный зал на сцене. В постановке участвовала вся труппа театра, спектакль зазвучал. А ведь могли бы поставить его и при Володиной жизни. Не понимали, что рядом живет великий поэт. В одной из песен Высоцкого есть слова: «Не скажу про живых, а покойников мы бережем».
Через год после похорон я уехал к Барбаре в Америку. Белла Ахмадулина дала мне рекомендательное письмо к Бродскому, чтобы тот помог издать стихи Высоцкого. К сожалению, выяснилось, что очень плохо сделанную книгу уже успел напечатать некто Берест, который снимал тексты песен с пленок.
Но идею сохранить память о Володе мы не оставили. Друг Вадима Туманова Павел Палей достал восемнадцать тысяч долларов, и режиссер Михаил Богин и оператор Григорий Сигалов сняли в Америке фильм «Пророков нет в Отечестве своем». Милош Форман, преподававший на кинофакультете в Колумбийском университете, помог со съемочной аппаратурой и монтажной. Я предоставил материал, снятый Ксенией Марининой для «Кинопанорамы» и не пошедший в эфир. О Высоцком вспоминали Миша Барышников, Вася Аксенов, Михаил Шемякин, Юз Алешковский, Михаил Гулько.
Иосиф Бродский сказал: «Принято относиться к поэтам-песенникам с некоторым предубеждением. И до Высоцкого отношение ко всем бардам у меня было именно таким. Но начав слушать Высоцкого — более или менее внимательно, — я понял, что мы имеем дело именно с поэтом. Более того, я должен сказать, что меня даже не устраивало, что это сопровождается гитарой, потому что само по себе, как текст, это было совершенно замечательно. Я говорю именно о том, что он делал с языком, о его рифмах. Это гораздо лучше, чем Кирсанов или Маяковский, — я уже не говорю о более молодых людях вроде Евтушенко и Вознесенского.
Дело в том, что он пользовался совершенно феноменальными составными рифмами, а гитара помогала ему скрадывать тот невероятный труд, который он затрачивал именно на лингвистическую сторону своих песен. В принципе они поражают людей не столько содержанием и музыкой, сколько бессознательным усвоением этой языковой фактуры. И в этом смысле потеря Высоцкого — потеря для русского языка совершенно невосполнимая».
Фильм до сих пор показывают на русском телевидении в Америке в дни рождения и смерти Высоцкого.
Через год я вернулся. Меня успели уволить из театра по статье — за прогулы. Леня Филатов организовал кампанию в мою защиту, собрал множество подписей, и меня восстановили. В конце концов я ушел по собственному желанию.
С Севой Абдуловым, сценаристом Игорем Шевцовым, Григорием Антимони (сегодня он живет в Канаде, руководит собственной телекомпанией) мы сделали программу о Высоцком «Гражданин, поэт, артист». Разбирали на сцене архив Высоцкого, читали неизвестные стихи, показывали видеоматериалы.
Судьба свела Володю с Игорем, когда Высоцкий всерьез задумался о том, чтобы стать режиссером. Во время съемок «Места встречи...» Говорухин уехал на кинофестиваль в Болгарию, и часть фильма снял Высоцкий.
Кто бывал на съемочных площадках, знает, как долго все раскачиваются. При Володе все изменилось. Он говорил: «Съемка начнется в девять утра» — и все осветители, звуковики, гримеры стояли по стойке смирно.
В содружестве с Шевцовым началась их работа над сценарием фильма «Зеленый фургон». Поначалу царило полное непонимание, Высоцкий кричал на Игоря: «Пошел вон! Что за лабуду ты мне показываешь?» Через некоторое время Володя стал утихать, и дело пошло. Он мечтал сыграть Красавчика, хотя признавал: «Староват я, конечно, для него». Директор Одесской киностудии с радостью включил проект в план. Но поскольку картина предназначалась для телевидения, требовалось заручиться согласием главреда ТО «Экран». В день, когда был назначен прием, Володя скверно себя чувствовал, наглотался успокоительного. Приехали. Только Высоцкий произнес первые фразы, главред его прервал:
— Владимир Семенович, почему вы позволяете себе являться ко мне в пьяном виде?
— Я не пьян, я болен.
— А то я не в состоянии отличить одно от другого!
Володя психанул, хлопнул дверью. «Зеленый фургон» сняли без него.
В одной из песен Высоцкого есть строчки: «Не поставят мне памятник в сквере, где-нибудь у Петровских ворот». В 1995 году приближалась дата — пятнадцатилетие со дня его смерти, и мы решили поставить памятник Володе именно там. Собрали деньги. Автором модели был Геннадий Распопов. Оставалось установить скульптуру. Организовали письмо от деятелей культуры. Подписали Ульянов, Ефремов, Волчек, Вознесенский, Евтушенко, Кобзон, Любимов, Золотухин — всего двадцать человек. Письмо передали Говорухину, который был депутатом Госдумы. Получили одобрение мэра Москвы Лужкова. Теперь архитектурная компания должна была «привязать» памятник к местности. Архитектор Климочкин, к которому мы пришли, сказал:
— Ребята, какие же вы молодцы! Года через три-четыре мы все это установим.
— Как через три года?! Пятнадцатилетие со дня смерти Высоцкого через два месяца.
— Вы с ума сошли, это нереально! Но макет вам сделаю.
Когда я его увидел, мне стало плохо: такие памятники ставят героям войны. Скульптура тонула в огромной железобетонной чаше. Перепугался, побежал к Мессереру: «Боря, взгляни на этот кошмар!» И Мессерер доработал макет.
Обратился за помощью к Хмельницкому: «Боря, ты должен мне помочь». Тот сразу согласился. Уговорили Климочкина утвердить макет. Дальше ходили по инстанциям вместе. А всего их было около пятидесяти. Требовалось получить разрешение даже от тех, кто отвечает в Москве за подземные коммуникации и руководит озеленением.
В резолюции было написано: все работы провести за счет спонсоров, но Матросов, руководитель московского Департамента инженерного обеспечения, не взял с нас ни копейки.
Бетонный постамент не понравился Мессереру, он сказал: «Надо доставать гранит». Мы с Хмельницким поехали на завод. Директор, молодой парень, приостановил распил гранита для ремонта Мавзолея и выполнил наш заказ. Чтобы все это смонтировать, обратились за помощью в Главмосстрой, начальник выделил лучшую бригаду, которая работала не только днем, но и ночью, чтобы успеть к дате. Высоцкого любили все. На открытие памятника у Петровских ворот собралось множество людей.
...В один прекрасный день я узнаю, что создана комиссия по литературному наследию Высоцкого, в состав которой вошел... его отец. Володе присудили Государственную премию. Посмертно. В песне «Памятник» Володя писал: «Неужели такой я вам нужен после смерти?» Предвидел, что случится в будущем.
Когда Марина Влади издала откровенную книгу о жизни с Высоцким «Владимир, или Прерванный полет», я вместе с Эдуардом Смольным организовал ей тур по Союзу, провез от Питера до Алма-Аты. Эти вечера вел Сергей Ломакин из популярной программы «Взгляд». И вот идет пресс-конференция Влади в Москве. Встает дама:
— Марина Владимировна, как вам не стыдно?! Какое право вы имеете оскорблять в своей книге родителей Владимира Семеновича?
— Вы из какой газеты? — вмешался я.
— Из «Гидротехника».
— Вот и плывите.
Поднялся шум-гам, на пресс-конференции присутствовали дети Высоцкого, Аркашка сидел молча, вскочил Никитка, которому исполнилось двадцать четыре:
— Вы оскорбили нашу семью, практически всех близких людей. Мы будем подавать на вас в суд за клевету. Особенно незаслуженно, походя вы оскорбили мою мать, которая никогда ничего плохого о вас даже не говорила.
Володины сыновья встали и ушли. Я взял слово:
— Очень сожалею, что кто-то так сильно накрутил детей. Когда-нибудь Никите будет очень стыдно за это выступление. Марина имеет полное право рассказывать о своей личной жизни, она написала честную книгу.
Я оказался прав. Никита потом много раз пытался наладить с Мариной отношения, ведь на некоторые виды деятельности основанного им фонда Высоцкого надо спрашивать разрешения у Влади. Но она и слышать о нем не хотела.
Сегодня я живу в России, занимаюсь продюсированием театральных проектов. Жаль, что Володя до этого не дожил.
