Полная версия сайта

Андрей Ханов. Немного о Пелагее

«Имена вымышлены, совпадения случайны» — давайте я так начну эту свою историю. Не исключено, что в...

Андрей Ханов

У меня в мастерской было комнат двадцать, у соседа Влада Квитковского — тридцать. Отличие таких мастерских от мастерских академий было только в одном: у нас не было интриг, конкуренции — жили и творили в свое удовольствие, мечтая о новом свободном искусстве.

Время было такое — конец восьмидесятых, предчувствие свободы. Близились перемены, и мы жили просто райской инфантильной жизнью в ожидании этих перемен. Голову кружил пьянящий дух свободы — Россия открыла железный занавес и показала миру лицо. Инфантильная эйфория длилась недолго. Но то была совсем другая Вселенная, чем до или после. Сейчас это сложно понять.

Один из нас был по совместительству депутатом, он исправно информировал коллег о планах властей: не собираются ли те дом сносить. Рядом было еще несколько подобных арт-центров — сквотов. В одном обитали «тимуровцы» — последователи художника-постмодерниста Тимура Новикова, он в конце девяностых ослеп, потом умер. А в другом, на Фонтанке, был сквот «депрессионистов» Геры Малышева. Геры тоже давно нет.

Сквот на Пушкинской, 10 поддерживала любительница Виктора Цоя — американка Барбара Хазард, этот арт-центр единственный сохранился до наших дней. Еще была Гангутская, 8 у Летнего сада.

Мало-помалу сквоты превратились в своего рода культурные центры. Мы даже выставки там проводили. На них наведывались музейщики, галерейщики и перекупщики. Платили щедро. Живопись находилась на пике. Мои работы были востребованы, особенно на Западе.

Мне тогда исполнилось двадцать пять. Ни разу не пожалел, что бросил физику и ушел в художники. Вопреки слухам о якобы серой беспросветности последних лет СССР мой Ленинград конца восьмидесятых был ярким, успешным, пестрым, полным жизни.

Проводилось много выставок, концертов. Эта андеграундная культура являлась материализацией наших представлений о том, какой должна быть правильная жизнь художника и музыканта. Утопия. Не как в СССР.

Разумеется, компетентные органы не обделяли нас своим вниманием. Их сотрудники знали всю нашу компанию в лицо и пофамильно. Но из расселенных домов не выгоняли.

Я тогда любил эпатировать. Например устроил выставку своих картин на заборе в центре города. Народ собрался, смотрит. Вдруг как из-под земли вырос знакомый майор из пятого управления и принялся объяснять нудным голосом, что искусство не должно быть в таком месте. Как раз проходила выставка «Авангард в Русском музее», официальная и пафосная. Ее афиша висела на заборе рядом с моими картинами.

— Если перестанешь выпендриваться (слово было менее литературным), — сказал майор, — лет через пятьдесят и у тебя такая будет.

— А зачем ждать так долго? — ответил я и вычеркнул на афише слова «в Русском музее». Написал: «на заборе». Теперь читалось «Авангард на заборе».

На следующий день в самый разгар выставки хмурые работяги протаранили забор грузовиком, побросали картины в кузов и вывезли на свалку. Рядом стоял майор. Он подошел с видом победителя: «Ну что, доволен?» И тут мой взгляд упал на мостовую. Часть ее недавно отремонтировали, положили «заплатки» — каменные плиты. Причем они были с заброшенного старого кладбища — в эпоху тотального дефицита в ход шло все, что под руку попалось. Рабочие, естественно, укладывали их надписями вниз. Но некоторые из плит во время сноса перевернулись так, что можно было прочесть фамилии усопших. Сам не знаю зачем, я вдруг абсолютно спокойно сказал майору:

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или