Полная версия сайта

Жена Льва Лещенко: «Я очень хотела детей, мечтала о полноценной семье»

«Мужчину не надо удерживать, унижать ревностью, считать реальных и вымышленных соперниц», — уверена Ирина Лещенко.

Начинал с крошечных ролей, в одной из них было всего два слова: «Пустите погреться».

Вспоминая этот период, муж с юмором рассказывает, как в спектакле «Цирк зажигает огни» побывал приемным отцом Татьяны Шмыги, которая была старше его на тринадцать лет. Перед каждым спектаклем звезда заглядывала в мужскую гримерную и кокетливо просила: «Левочка, умоляю! Не жалей белой пудры, добавь как можно больше седины и не забудь нарисовать морщинки». Конечно, он старался угодить заслуженной артистке и состарить себя насколько уж получалось. Но вот перспектив в оперетте у него не было. В театре были свои звезды, да и для Левиного тембра голоса (у него бас-баритон) в оперетте нет практически ни одной партии «героического» плана.

Вот он и пошел на Гостелерадио.

Пришлось выдержать отборочный тур, где присутствовали несколько музыкальных редакторов. Один, скажем, отвечал в эфире за русскую народную музыку, другой — за классическую, третий — за эстрадную, четвертый — за зарубежную. Взяли на ура! «Этот Лещенко, — говорили, — просто находка! Для всех будет хорошей «рабочей лошадкой». За десять лет на Гостелерадио Лева записал около трехсот произведений, причем самых разноплановых: от ораторий Щедрина до «Порги и Бесс» Гершвина.

Моя жизнь разительно отличалась от Левиной. Родилась в 1954 году в Свердловске. Через три месяца папа (он был сотрудником торгпредства) получил назначение в Германию, и мы всей семьей отправились в Берлин.

Я студентка последнего курса Будапештского университета имени Карла Маркса, 1976 год

Сейчас подумалось, что это — знак того, что уже тогда судьба начала потихоньку сближать нас: чуть позже Лева служил в Германии. Сначала был танкистом, потом — солистом военного ансамбля.

Жили мы в Берлине в старом немецком доме с огромным закрытым двором. Этакий маленький обособленный мирок торгпредских работников и их детей. Я была при маме, а она любила математику и решила, что дочка будет гением точных наук. В четыре я складывала цифры, пугая окружающих звучным словом «миллион»! По выходным родители брали велосипеды, прикручивали детские сидения, и мы вчетвером (я с мамой, а старший брат Валера — с папой) отправлялись то в Тельман-парк смотреть на белых медведей, то купаться, то грибы собирать.

Мои родители стремились сохранять с окружающими добрые отношения, но при этом держались как-то осторожно и даже чуть отчужденно. Я долго думала, что это — особенность папиной профессии. Лишь в прошлом году, разбирая после его смерти архив (мама ушла более шести лет назад), поняла, что причины гораздо глубже и страшнее.

Мне всегда хотелось найти свои родовые корни, прикоснуться к ним. С папиной линией все было ясно и прозрачно, а о маме знала лишь, что она из приазовских греков. И больше — ничего: даже ее подруги из прошлого приходили, когда отца не было дома, и говорили шепотом. Перечитывая папины рукописи, я почувствовала какую-то тайну. Отыскала в Интернете сайт приазовских греков и узнала о «Греческой операции» 1937 года. Наконец-то стали понятны причины, заставившие моих родителей избегать близости душевного общения с посторонними.

Оказывается, многие из маминых родных — большая греческая семья, жившая в начале века в селе Мангуш, — подверглись сталинским репрессиям. В расстрельных списках числятся двенадцать человек с маминой девичьей фамилией — Хаджинова. Благодаря папиному архиву я узнала подробности: моего дедушку успели предупредить, что ночью за ним придут, арестуют за то, что организовал пикет в защиту церкви, которую собирались снести. (Каково это было перенести православному греку?!) Дед ушел из дома и сгинул. Молва донесла: «Простудился, получил крупозное воспаление легких и умер». Бабушка осталась с пятью малолетними детьми на руках и вынуждена была отдать мою маму на воспитание тетке — учительнице из соседнего села.

Многие годы папа как сотрудник торгпредства и мама как его жена заполняли официальные анкеты и были вынуждены лгать, скрывать от спецслужб этот «вопиющий факт из жизни семьи Хаджиновых». Интересно, что узнав о судьбе своего рода, я словно избавилась от оков страха: стала более спокойной, открытой, уверенной.

Но вернемся к моему прошлому. Когда мне было шесть лет, мы возвратились в Москву. Папе выделили временное служебное жилье во Внуково — загородный двухэтажный дом с печным отоплением и участок земли, на котором царило полное запустение. Мои родители обладали уникальной способностью преобразовывать все вокруг себя. Сурепку на участке скосили, землю вспахали, разбили огород, где нашлось место и для гигантских алых маков. У мамы были длинные яркие юбки, и мы с соседской девочкой надевали их, воображали себя вольными цыганками, бегали по лугу.

Позже отец получил квартиру в Москве, недалеко от метро «Войковская».

Подпишись на канал 7Дней.ru

Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или