Полная версия сайта

Раиса Рязанова: «Любовь, которая перевернула всю мою жизнь»

«Если по верхам на мою жизнь глянуть, можно по-всякому рассудить....»

А когда вошла в солидный возраст, мамы уже не стало. Не успели мы с ней наговориться. Да и не до задушевных бесед ей было, приходилось выживать, детей тянуть в одиночку — годы-то какие тяжкие шли: война, потом разруха послевоенная. Я родилась в 1944-м.

Из обрывков, которые удалось где-то краем уха уловить, складывается примерно следующая картина. Мама родом из-под Рязани, деревня Бычки, она была старшей, после нее бабушка еще четырех девиц родила. Дед говорил: «Будем добивать до сына». Мальчик появился на свет шестым. Так что маме моей учиться не довелось — нянчила младших.

Еще бабушка посадила ее за прялку, а сама вязала из этой пряжи, одевала детей, что-то продавала.

Первый мамин муж, тот самый Рязанов, фамилию которого я ношу, угорел в бане, оставив ее молодой вдовой с дочерью — моей сестрой Антониной на руках. Во время войны мама каким-то образом оказалась в Казахстане, в Петропавловске. Я так думаю, что тогда иных причин уехать, оставив дочь с бабушкой в деревне, кроме борьбы за хлеб насущный, быть не могло.

Не знаю доподлинно, что за беда с отцом приключилась, но нашла его мама на дороге умирающим, замерзающим — дело было в начале зимы сорок третьего года. Притащила домой полуживого, выходила. И в октябре 1944-го появилась я. Ждали они мальчика — Бориса, а родилась девочка.

Отчетный концерт в Рязанском музыкальном училище

Папа сказал: «Ну, не Борис, так Раиса!» — от него получила имя и отчество Ивановна. При этом у отца, он из Мичуринска, там уже были жена и шестеро детей.

Похожая история показана в знаменитой картине семидесятых «Подсолнухи» итальянского режиссера Витторио Де Сика. По сюжету русская женщина в ту самую Вторую мировую войну так же подобрала и выходила умирающего итальянца. Но в фильме он остается жить со своей спасительницей, в то время как жена в Италии (ее играла Софи Лорен) любит, страдает, ищет и ждет.

Моя мама отправила отца обратно в семью. И судя по тому, что осталось невысказанным, по тому, что было между строк, мама тоже любила и ждала — вопреки собственному решению.

Потому что в первый класс я пошла в Мичуринске. Может, так, а может, по-другому, но для меня очевидно одно: между отцом и матерью не было лжи и недоговоренности. Ведь никогда, даже в порыве чувств, она ни словом не выразила ни малейшей досады, ни обиды: дескать, связалась, ах он такой-сякой, обманул, воспользовался. Нет, не было ничего подобного.

Думаю, что я — дитя любви и расставание родителей не было легким для обоих. Это стало настоящей человеческой драмой, когда война, разбросав одних, сблизив других, поставила двух людей перед непростым решением вечного конфликта между чувством и долгом.

Помню, как увидела папу в дверном проеме в детском садике: я была крошечной и от этого те белые двери казались мне огромными.

Отец, головой подпиравший притолоку, предстал просто великаном. И этот большой мужчина (ясно его вижу) глядел на меня и плакал — тихо, беззвучно. Мама не разрешала ему ко мне подойти, не знаю почему — может, чтоб не привыкали друг к другу. И вот так мы смотрели — глаза в глаза — издали и плакали... Втроем.

А однажды мама надела на меня красивое бордовое плюшевое пальтишко и нарядный платочек, вывела на дорогу и говорит: «Давай, доча, поставлю тебя на пенечек, папа появится и сразу тебя увидит. Ты вот так подними ручку, он остановится, мы сядем и поедем с ним. Смотри, смотри — его машина». Я с готовностью выставила ручку, грузовик притормозил, папа выскочил к нам — молодой, красивый, чернявый, — подхватил меня на руки и поднял высоко-высоко...

Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или