Полная версия сайта

Айгуль Мильштейн. Мой Домогаров

«Не знаю, как с другими девушками, но со мной он обращался как с последней шлюхой».

Кричу: «Все в порядке!» А Саша не слышит. И тут раздается грохот, дверь распахивается, и он влетает в душевую. Немая сцена: я, голая, и испуганный Домогаров. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, глаза в глаза. А потом он поворачивается и уходит.

Я долго не могла успокоиться. Чувствовала: между нами пробежала искра — и не знала, как себя вести. Когда вышла из бани, Саша был в кинозале, смотрел ролик c нарезкой из своих фильмов. Он там красивый, кадры очень удачно подобраны. Сажусь на диван рядом с Домогаровым, а он показывает на экран: «Жене сказал — когда подохну, отдашь это на телевидение». Непонятно только, кого он имел в виду — первую жену Наташу, вторую жену Иру или третью — Наталью Громушкину?

Сижу полуголая, в одном халате, а он опять что-то стал рассказывать. Я забылась и положила ему руку на колено. Наверное, это выглядело нелепо, но я совсем «поплыла» — от алкоголя и от внезапно свалившихся на меня чувств. Саша накрыл мою руку своей. Тут все и произошло...

Потом он сказал:

— Пойдем, покажу тебе твою спальню.

Я удивилась: «Почему мы должны спать раздельно?» Но пошла за ним наверх. Он привел меня в «зеленую» комнату.

— Будешь спать здесь.

— А ты? — по-детски спрашиваю я.

— В другой комнате. Ну хорошо. Давай ляжем вместе, а потом, когда ты уснешь, я уйду. Иначе не могу. Привык спать один.

Никуда он не ушел!

Мы легли, обнявшись, и тут же провалились в сон. Так и пролежали до утра. Когда я пыталась пошевелиться, он крепко прижимал меня к себе. Так мы спали всегда — все полтора года, что я приезжала к Домогарову на дачу. Он прижимал меня к себе, обхватывал руками и ногами и не отпускал.

Встали довольно поздно. Сначала Саша, потом я. Голова побаливала, на душе кошки скребли. Было стыдно спускаться вниз. Представляла, как выйду на кухню и он ухмыльнется: «Ну ты намешала вчера...» Но Саша ничего такого не сказал. Мы позавтракали, посидели на террасе. Домогаров был рассеян и холоден — весь в своих мыслях. Вызвал такси, и я уехала в Москву.

До вечера не находила себе места. Словно провинилась, сделала что-то не так. Саша вел себя странно в это утро, я не услышала от него ни одного нежного слова. Вечером позвонила:

— Ты как?

— У меня все нормально. Сейчас опять еду в Суздаль.

И все. Разговор не клеился. Мне пришлось попрощаться. Через пару часов метаний и сомнений написала эсэмэску: «Как в Суздале?» — «Без тебя плохо. Веришь?» — ответил он. Я чуть с ума не сошла от счастья! Ответила: «Мне тоже без тебя плохо» — и начала что-то кричать, бегать по комнате. Теперь я точно знала — это любовь!

Я влюбилась безумно — до полного «сноса крыши». И не могла понять: чем он меня зацепил? Сексуальными возможностями?

Нет. Домогарова нельзя назвать выдающимся любовником. А как артист он меня не интересовал. Было неловко, когда в кинозале Саша спросил: «Какие мои фильмы ты видела?» — «Только «Бандитский Петербург», — смущенно призналась я, — еще в школе». Он на меня ТАК посмотрел! В глазах ясно читалось: «Что же ты здесь делаешь, дуреха? С такой звездой, как я?!» Домогарову от женщины нужно прежде всего преклонение. Ему важно, чтобы его воспринимали не просто как мужчину, а как знаменитость!

В Суздале он пробыл две недели. Сначала мы переписывались, а в начале июня Саша пропал. Не отвечал ни на звонки, ни на эсэмэс. Наконец берет трубку — в два часа ночи — и диким голосом орет: «Не могу сейчас говорить!» Я в слезы: за что он так? Почему не хочет со мной разговаривать?

Утром снимаюсь на телеканале «Домашний» в программе «Сладкие истории», вместе с кондитером Александром Селезневым.

Мы печем пирог. В перерыве ко мне подходит подруга-администратор: «Ты знаешь про Домогарова? У него сын погиб, машина сбила». Она еще что-то говорит, но я ничего не слышу. У Саши беда! Сердце разрывает боль. Как будто не у него погиб близкий человек, а у меня.

Я убегаю в туалет и даю волю слезам. Но съемку отменить нельзя. Кое-как привожу себя в порядок и иду на площадку. Надо вынимать пирог из духовки, улыбаться, а у меня дрожат руки и мысли путаются. Как только выключают камеру, хватаюсь за телефон. Пишу Саше: «Я все знаю. Я с тобой». Он отвечает: «Спасибо». И пропадает.

Я его не тревожу. А через пару дней получаю эсэмэску: «Улетаю в Израиль». Удивляюсь: «Куда это он? Сына еще не похоронили». Только потом узнаю — Саше пришлось лететь на спектакль. Он не мог разорвать контракт.

Многие осуждали его за то, что не выдержал траур. Газеты писали, что Домогаров — плохой отец. Слишком быстро забыл о сыне и устроил оргию на даче, еще не отметив сороковины. В июле он действительно шумно отпраздновал свое сорокапятилетие — с застольем под шатрами, официантами, живой музыкой. У Саши день рождения двенадцатого июля. Дима погиб седьмого июня... Домогаров говорил, что отмечать юбилей его заставили друзья. Я знаю, он очень переживал из-за гибели сына.

Саша позвонил, вернувшись из Израиля:

— Ты не могла бы приехать завтра после обеда?

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или