Зверь мог жить как угодно! Знаю, какая-то богатая мексиканка влюбилась в него по уши и все звала уехать с ней. Или она была из Бразилии… Не суть. Но ведь мог бы!
Однако он выбрал то, что выбрал. «Настоящее искусство должно быть свободным, хотя это и очень трудно, потому что жизнь скованна», — говорил художник-авангардист, «русский Ван Гог» Анатолий Зверев. И собственная его судьба — жуткая, трагичная — была его личным осознанным выбором. Жил бы по-другому, и живопись его была бы другой — вот в чем история!
«Зверев — не художник, его картины — это просто бред больного человека», — считала председатель правления Союза художников СССР, скульптор Екатерина Белашова. «Если и шизофреник, то изящный, — не соглашались знатоки. — Психи ведь разные бывают: кто на людей кидается, а другие, как Толя, на холст все выливают, и рождается шедевр».
Всклокоченный бородатый мужчина крепкого деревенского склада, в неизменной рубахе наизнанку, конечно, был странным. Великолепным. Неподражаемым. Он жил где придется, работал в чужих мастерских, спал, заворачиваясь, как ежик, в газеты. Вил веревки из тех, кто его любил. С первобытным рыком швырял мазки на бумагу, допивался до белой горячки, менял на спиртное полотна, которые впоследствии коллекционеры продавали на международных аукционах за большие деньги… Да, он жил в нашей стране, нашей Москве, но отношения его с государством ограничивались общественными местами — буфетом, стадионом, парками, музеями и «обезьянником» в милиции. Как артист по рождению, он стремился в толпу, искал зрителя — и все-таки находился вне общества, был другим.
Картины кисти Зверева можно было увидеть во многих самых неожиданных для «одновременной» встречи местах — от скромной комнатки студенточки на бедной столичной окраине до просторных выставочных залов где-нибудь в Европе. Вот и я сначала познакомилась с его работами и только потом — с самим Анатолием.
Мне тогда было года 23. За компанию с подружкой зашла к одному виолончелисту из Большого театра домой, она возвращала ему книгу. Стоим в прихожей. Дверь в гостиную приоткрыта, внутри виднеется элегантный белый рояль, а над ним на стене две картины. Одна из них притягивала как магнитом. Вторая тоже была хороша, но первая — абсолютно волшебная. Я просто рот раскрыла: «А кто это?» «Деточка, все равно не знаете», — отвечает хозяин квартиры. — «Ну все-таки?..» — «А что, нравится портрет?» «Я потрясена», — честно призналась я. «Зверев это. Есть такой художник», — улыбнулся музыкант.
Потом мы столкнулись с «ним» еще раз в чьей-то мастерской — теперь уже без подсказок, глядя на несколько работ, я поинтересовалась: «Не Зверев ли?»
Когда мы спустя лет 10 познакомились лично, Анатолий был уже знаменитостью, лучшим русским рисовальщиком, по оценке Пикассо, самым модным портретистом Москвы, знаменем авангарда и прочая, и прочая. Само знакомство вышло весьма оригинальным.
Позвонил мне художник Лев Рыжов: «Через час-полтора зайду к тебе с другом? Наташ, только это… супчика, что ли, приготовь — мы голодные». Пришли. Рыжов и нечто взлохмаченное, в двух или даже трех рубашках, надетых одна на одну и наизнанку. «Наташа», — протянула ему руку я. «Христофор Колумб», — ответил визитер. «Ну что же, Христофор, проходите».
Чтобы поддержать беседу, пока жарится принесенная ими большая рыба, спросила: «А скажите, Колумб, вы случайно не ученик Ситникова Василия Яковлевича?» У Ситникова была мода носить рубашки швами наружу, и многие художники это переняли. «У нас, художников, очень нежная кожа», — объяснил мой странный гость. Разлила я по тарелкам суп, Колумб в свою посмотрел подозрительно, встал и вылил все в раковину. Ничего не сказала, пошла и налила вторую. Он понял, что я включилась в игру. Следом в раковину отправилось содержимое и второй, и третьей тарелки. Но я твердо решила: черт с ними, со щами, будем продолжать представление! Когда в кастрюле осталось совсем чуть-чуть, попросила его: «Ну съешьте хотя бы тарелку, голодным же останетесь!» И он милостиво слопал мое варево.
«Это Толя Зверев», — наконец рассекретил гостя Рыжов. «Так вот какой он, загадочный Зверь, о котором только и разговоров в Москве!» — подумала я.
Потом сели играть в шашки. Зверев играл гениально. Как утверждают знатоки, мог бы побеждать знаменитого шашиста Копейку. Но и я играю неплохо. В общем, сама не знаю, как вышло, а в поддавки я у него выиграла. На свою голову. Потому что за долю секунды Толя впал в приступ дикого бешенства, стал на меня орать чуть ли не матом. Я глазами хлопаю, слезы по щекам, почти разрыдалась… Чтобы загладить свою внезапную вспышку гнева, Зверев предложил: «Садись, детуля! Я тебя увековечу!»
Листки ватмана, картонки какие-то у меня нашлись, Анатолий пошел в ванную и притащил таз воды. Измочил бумагу, показалось маловато, разложил листы на полу, снова полил из тазика водой, замесил акварельные краски, сделал абстрактный такой фон, а потом начал «вырывать» линии и детали… Портрет, а я там трагическая, зареванная (картина так и называется — «Плачущая»), мне очень понравился.
Многие вообще говорят — шедевр. Погром дома после создания «шедевра» был страшный! Палас, пластинки, стены — все забрызгано, в том числе и красной краской. Родители, которые были на даче, по приезде чуть чувств не лишились — решили, что у нас дома кого-то убили…
Так я познакомилась с Толей Зверевым и, как имею наглость надеяться, завязались наши дружеские отношения. Я не очень люблю слово «друг», наверное, очень многое в него вкладываю. А когда словосочетание «друг Зверева» стало повторяться слишком часто, вообще начала опасаться называть себя так. Вот если бы Толя сказал: «Шмелькова — мой друг!» — была бы очень рада...
О себе Толя рассказывать не любил. А то, как описывалась его жизнь другими, часто обрастало мифами, дополнялось умопомрачительными подробностями, иногда уж совсем невероятными, чтобы в это можно было верить... Впрочем, Зверь мифы уважал, особенно о себе, и всячески поддерживал.
Достоверно известно, что Зверевых, уроженцев Тамбовской губернии, в Москву принесло ветром революции. Пятый по счету ребенок и единственный мальчик в семье столичного дворника Тимофея Зверева появился на свет в голодном 1931 году. Назвали его Анатолием. Рисовал Анатолий много и всегда. Пытался на дрянной оберточной бумаге изображать близкие ребенку образы — воробья, лошадку, бескрайние поля. Мать его Пелагея Никифоровна (позже я познакомилась с ней в их крохотной квартирке в Свиблове) была женщиной уставшей, измученной тяжелым бытом и чрезвычайно простой. Дабы удовлетворить страсть своего странного отпрыска к кистям и краскам, не смогла придумать ничего лучшего, как отдать юного Толю в ремесленное училище, где готовили… маляров.
Потом, правда, еще было Московское областное художественное училище памяти 1905 года, но Толя проучился там недолго — не нашел общего языка с преподавателями. Счастливый билет Зверев вытянул, когда, зарабатывая на жизнь, расписывал в Сокольниках забор. К тому, что касалось хоть какого-то рисования, подойти формально он, безусловно, не мог. Обычное советское ограждение, расцветшее диковинными птицами, на удачу Зверя, попало на глаза бывшему актеру Камерного театра Таирову и большому ценителю изобразительного искусства Александру Румневу. Тот выразил желание познакомиться с автором такого прекрасного забора и взял бедствовавшего Толю (как он вспоминал впоследствии, «молодого человека с тревожным взглядом, в плохом овечьем полушубке и разных ботинках») под свою опеку. Он же познакомил протеже со знаменитым франко-итальянским дирижером и не менее известным коллекционером Игорем Маркевичем, который открыл Зверева миру.
Первой и единственной официальной женой Зверева стала Люся. Люся №1, как он ее называл. Люсю № 1 я видела раз в жизни в Горкоме художников-графиков на Малой Грузинской. Говорили, что она позировала Зверю и прямо во время творческого процесса он сделал ей предложение руки и сердца. И Люся храбро согласилась. Ближайший Толин друг, Дмитрий Плавинский, свидетель той давней истории (пока она еще была их общей историей), рассказывал, что Люся занималась спортом, кажется, плаванием или велогонками, но, выйдя за Зверя и родив ему двоих детей, переквалифицировалась в художницу.
Для первой персональной выставки Зверева в Париже в галерее «Мотт» требовалось определенное количество работ. И Анатолий, вероятно, обещал Игорю Маркевичу, который взялся ее организовать, что картин будет достаточно. Однако Зверь был слишком самобытен, чтобы подойти к процессу математически. Рисовал он нутром, пузом, по наитию. И, как назло, в тот период его нутро хотело выпивать в Сокольниках и играть в шашки, а вовсе не рисовать к выставке. Выход был найден гениальный.
Он запирал Люсю №1 на амбарный висячий замок, предварительно оставив жене стопку бумаги и краски, — и чтобы к его возвращению в пенаты произведения были готовы. У Люси был «период кипящих чайников». В центре листа она рисовала чайник с кривой ручкой, а потом обмакивала ладонь в разные краски и хлопала ею по листу — это изображало кипение. Вечером являлся Зверев и одобрительно ставил на Люсиных чайниках свое знаменитое «АЗ». «Толя, не делай такой грандиозной ошибки! — уговаривали его друзья. — Зачем позориться? Это же Париж!» Но тот бубнил что-то на тему «муж и жена — одна сатана» и всю пачку «с эффектом кипения» в числе прочих (действительно своих!) работ отдал Маркевичу. Когда из Франции Зверю прислали первые фото с его выставки, все ужасно развеселились, а Толя, напротив, загрустил. В центральной части экспозиции вальяжно расположились Люсины чайники. «А как же «одна сатана»?» — подшучивал над опечаленным другом Плавинский. «Да, видишь ли, старик, философски так и есть — сатана одна. Ну что они там, в Европе своей, совсем ничего, что ли, в живописи не понимают?..»
Семейная жизнь, конечно, совсем не по Звереву была. Толя расстался с Люсей, когда их дети были совсем маленькими. Насколько я знаю, общение между ними отсутствовало. Помню, сидели у Михайлова, был Плавинский. Играли в буриме, шашки, кто-то музицировал на рояле, в общем, все смешалось в доме Облонских — интересное общество. И вдруг Плавинский говорит: «Надо устроить встречу Зверева с детьми. Но аккуратно. Продумать». В следующий раз, когда у того же Михайлова появился Зверев, я, позабыв о наставлении Плавинского, ляпнула: «Толечка, а ты не хотел бы увидеться со своими детьми?» Неожиданно Зверь, пребывавший в прекрасном расположении духа, отвернул голову к окну, а когда повернулся обратно, в глазах его застыли слезы. Но уже через секунду он снова как ни в чем не бывало балагурил.
Дочка его Верочка стала художницей, несколько лет назад жила в Харькове, сейчас не знаю, там ли еще. Те, кто видел ее работы, считают, что талант и почерк девочка взяла от отца. Но к картинам Зверева почему-то отнеслась равнодушно. Я думаю, это обида… Чем занимается Миша Зверев, увы, не знаю.
…После развода с Люсей Толя какое-то время пожил на «Смоленке» у богемной поэтессы Сдельниковой. В атмосфере постоянных возлияний, сменяемых мордобитием, рифмоплетством и игрой в шашки, впрочем, протянул недолго. Отправился дальше. Укротить Зверя было невозможно даже в близкой для него среде.
Пил Толя пугающе много. Андрей Амальрик в своих воспоминаниях описывает, как однажды утром Зверев выпил литр водки, в обед — шампанского, а вечер провел за пивом. Наверное, преувеличивает, впрочем, близко к правде. Удивительно, но при таких нечеловеческих объемах алкоголя личность Толи оставалась целой, неразрушенной.
Физическое разрушение было, и сам он это все прекрасно понимал. Вроде говорил, что надо бы злоупотреблять поменьше, а потом — «здоровыми могут быть только футболисты» — и по новой! В глубине души, впрочем, я Толю оправдываю. Лично мне нравится фраза Артура Миллера: «Он был неизлечимо здоров». Все-таки «изящным шизофреником» быть, согласитесь, интереснее.
Рисовал Зверь где угодно и чем угодно. Из каждой картины устраивал целый перформанс. Валял дурака! Наблюдать за ним было безумно интересно. Казалось, делал он все играючи, несерьезно. Кисточка подбрасывалась вверх, ловилась на лету, покрывая дорожкой капель чьи-то дорогие шелковые обои. В ход шли не только кисти, но и бритвенные помазки, кухонные ножи и собственные пальцы. Однажды писал букет сирени и закончил работу «чудесным прикосновением к холсту творога». Когда ему заметили, что он зря это сделал, ведь творог (крупинки прилипли к краскам) может заплесневеть, ответил: «А откуда вы знаете, что не будет лучше?» Пеплом присыпал, песком… Он все время экспериментировал, менял манеру. Знатоки говорили, что на каждом из его приемов можно было делать карьеру! Но Толя был безумно расточителен — бросал старое и выдумывал новое.
Сокольники Толя любил особенно. Одновременную работу, когда художник пишет на нескольких мольбертах разом, тоже жаловал. Обычно он располагался недалеко от пруда, в тени кустов, чтобы удобно было мочить листы ватмана и писать акварели «по сырому». И вот мочил листов 10 разом, раскладывал на полянке, тут же выпивал и начинал творить. Однажды, не разобравшись в естественных приемах зверевской живописи, прямо по ватманам пробежали юные пионеры. Толя расстроился и забросал их камнями. Пионеры тоже оказались не лыком шиты и, вооружившись на ближайшей обочине, вернулись и пошли в наступление. Бой закончился окончательной гибелью всех акварелей. Пионеры — маленькие представители большого народа, который в массе своей абстракционистов не понимал и, как и все непонятное, не любил.
Словосочетания «абстракционист проклятый» и «абстракционист несчастный» были тогда, наверное, самыми распространенными. Общество не принимало, власти преследовали. Почему? Процветал социалистический реализм, а абстракция появилась как бунт, революция в искусстве. И, конечно, смотрели на направление как на совершенно чуждое советскому строю влияние «проклятого Запада». Зверев же ценил самых разных художников: любимой его картиной была, кстати, «Осенний день. Сокольники» Левитана. Долго обожал Саврасова. Но особенно всегда выделял Врубеля. Леонардо да Винчи провозгласил своим учителем. А «русским Ван Гогом» Анатолия уже назвали другие люди, впрочем, совершенно заслуженно.
К современникам относился одинаково тепло. Зверев был добрым человеком. Абсолютно всем художникам, невзирая на талант или его отсутствие, говорил: «Старик, ты гений!» — похлопывая по плечу. Единственный человек, которому за картины Анатолий ставил твердые колы, был Владимир Яковлев. «Почему кол? Хорошая же работа», — однажды заметил ему художник Владимир Немухин. «У него родители в каракулевых воротниках ходят, и ему все дозволено», — сказал Зверев. Думаю, он в Яковлеве соперника видел, равного.
Сам Толя любил подчеркнуть свое народное происхождение, «упростить» себя до предела. Однако все было совсем не так, как виделось. Однажды мы вместе пошли в зоопарк, рисовать животных. Я купила два маленьких альбомчика: один — себе, второй — ему. Впрочем, накалякала рисунков пять, которые сразу от стыда и выбросила. Толя тоже успел сделать несколько набросков, когда мы подошли к клетке со львом. Томившийся от жары и неволи зверь, распластавшийся в тесной клетке, мрачно поглядывал на толпившихся вокруг посетителей. Толя подошел вплотную и, периодически «простреливая» глазами льва, почти не глядя на бумагу, стал стремительно наносить на нее штрихи. Как на сеансе гипноза, лев вдруг медленно поднялся с пола и, приблизившись к решетке, в упор уставился на Зверева. Так и простоял он, почти не шелохнувшись, несколько минут, пока рисунок не был закончен. Впрочем, на льва смотрела, кажется, одна я. Остальные посетители с восторгом и удивлением рассматривали стремительно работавшего Зверева.
Когда мы вышли из зоопарка, Толя обнаружил громадное бревно, на которое мы и уселись. Был чудный день, светило солнце, чирикали птички… Художник вытащил из кармана бутылку коньяку, и полилась беседа. Надо заметить, что Зверь нечасто бывал откровенен. Не допускал в свой особенный мир. Любил юродствовать, шутить и крайне редко говорил серьезно. Так вот, тогда я впервые видела его серьезным. Боже мой, о чем мы только не говорили тогда! И о философии, и о поэзии, и о музыке… Я ни слова не произнесла, а только слушала и слушала. И подумать не могла, что этот самобытный художник, балагур в рубашке наизнанку, так много знает! Невероятно много знает!
Если у Толи появлялись деньги, иногда немалые (много его работ приобреталось за рубеж для крупнейших частных собраний Франции, Швейцарии и Германии), растрачивались они молниеносно. Кормить, поить и одаривать всех подряд было очень в его натуре. Опекавший его греческий коллекционер Георгий Костаки привез однажды американское пальто в клетку. Хорошее такое пальто. На следующий же день спрашивает Толю, почему он его не надел, холодно же? Оказалось, уже подарил. Дарил, продавал, пропивал — вариантов было немало. Он мог бы стать безумно богатым! Заказов от дипломатов, их жен набиралось много. И они были весьма платежеспособными клиентами… Но Зверю это вряд ли было интересно. К слову, вспомнилось: однажды такая чопорная дама, чья-то жена, спрашивает его: «Анатолий, как мне лучше присесть, чтобы позировать для портрета?» «Да хоть задом!» — ответил Зверь и неистово начал писать.
Ну так вот. В это сложно поверить, но одариваемые и опаиваемые приятели вовсе не испытывали чувства сколь-нибудь ощутимой благодарности. Скорее наоборот… Били Зверя часто. И особенно жестоко — именно свои, художники. Один он пить не любил, тянуло в общество. Часто на хорошие гонорары от заказчиков Толя накрывал «поляну». И под действием алкоголя из братьев по кисти выливалось наружу все худшее и низменное, что только было, — зависть, например. Заводились разговоры о несправедливости: мол, они не хуже, а при деньгах именно Зверев. Почему? Чем заслужил? Если Толя начинал огрызаться, перепалки перерастали в рукопашные.
Однажды в Свиблове, в той самой маленькой квартирке, которую он очень не любил и в которой жил с мамой после очередного ЧП, уговаривала его. Зверь был в синяках и ссадинах, большой лохматый несчастный медведь. «Зачем нужно с ними собираться? — почти плакала я. — Когда они такие! Что ж ты сам себя не жалеешь совсем?!» Не внимал, пожимал плечами, мол, ничего уж тут не поделать. Мне такая покорность казалась непонятной, возмутительной даже. Там же Зверь подарил мне мастихин:. «Вот, возьми, хороший, импортный, мне Сикейрос на фестивале подарил». Я отказывалась — все-таки память, да и нехорошо передаривать дареное… Но Толя все-таки вложил мастихин в мою руку: «Да бери же! Все равно сопрут».
Левая рука (правую он предусмотрительно всегда прятал за спину) перестала сгибаться в локте, с пальцами были проблемы, но все повторялось снова и снова. Появлялись деньги, накрывалась «поляна» — и снова «все люди братья», а потом — «ничего тут не поделаешь»…
Единственной частью населения, с которой у Анатолия не складывалось категорически и всегда, была милиция. К органам правопорядка Зверь относился с осторожностью, стараясь не пересекаться, — как раз с тех самых пор, как пальцы на его левой руке впервые были переломаны в одном «добром» отделении. Зверь милицию раздражал куда больше коллег и решительно всем — от наизнанку надетой рубашки до распития спиртного на скамейках в парках. На самом деле, я думаю, именно абсолютная его свобода казалась им отвратительной и даже опасной.
Однажды после драматического пересечения в Тарусе с местной деструктивной силой в лице молодежи Толя попал в «Склиф». Одним из первых друзей туда, конечно, примчался Дмитрий Плавинский. Когда он рассказывал о звездном часе Зверева, случившееся наконец перестало восприниматься трагедией, напротив, все хохотали до слез. История не моя, но не поделиться ею слишком сложно — она очень показательна.
Дело в том, что в больничной палате, в которую поместили Зверя, все висели на «растяжках». Ходить мог только он. Меж тем один сосед как раз был милиционером, выжившим совершенно чудесным образом… В высотку на площади Восстания несчастный солдат правопорядка прибыл по вызову — буянил алкаш на одиннадцатом этаже. Лето, жара, окна в квартире нараспашку… В общем, алкаш, не долго думая, выкинул пытавшегося урезонить его милиционера в окно. И вот несомый горячими струями воздуха, раздувая паруса формы, мент описывал в раскаленной атмосфере круги и плавно, как стервятник, приближался к земле. Но планеризм его полета был грубо прерван огромной скульптурой Никогосяна, украшающей выступ винного отдела. Задев сапогом за каменный сноп пшеницы, покоившийся в руках богини плодородия, тело начало непредсказуемо кувыркаться. От неминуемой гибели милиционера спасла толпа, терпеливо ожидавшая открытия винного отдела. Он врезался в самую гущу очереди, разом убив наповал двух алкашей. Так Зверев оказался его соседом по «Склифу». Но это еще не финал!
Когда Плавинский приехал в больницу и поднялся в палату, его глазам открылась дивная картина. Зверь — напоминаю, единственный ходячий пациент — с довольным видом хищника похаживал вокруг залитого гипсом, прикованного к медицинскому устройству и от этого ставшего абсолютно безобидным и неопасным милиционера и читал лекцию: «Неужели до твоих пустых мозгов не доходит, что ваша полнокровная жизнь кончена и началась белокровная? Да уж, государство о тебе позаботится… Ты получишь двадцать один рубль пенсии! Это в месяц литр водки без закуски!» Бедный милиционер мог только злобно сверкать глазами — покинуть-то Толину лекцию он не мог.
Про Зверева можно рассказать еще не один десяток таких много говорящих о его личности историй. Но самой точной будет та, что о любви, его большом чувстве, которое он пронес до последнего своего дня.
С Оксаной Асеевой, вдовой известного поэта и самой большой любовью Зверя, меня познакомил Толя. А его самого — друг Плавинский. Влюбился Зверев, простите за тавтологию, зверски. Писал ей дикое количество писем, покупал букеты, беспрерывно ее рисовал. Льстить модели было совсем не в духе Зверева. Вся его живопись была от пупка. Но Оксана на его портретах часто выходила гораздо моложе и привлекательнее, чем была на тот момент в реальной жизни. Значит, он ее такой видел! Все чувства выливались на холст.
Многим казалась странной, смешной любовь художника к очень пожилой женщине, которая была старше его на 30 лет! На самом деле естественнее отношений и придумать сложно! Зверя тянуло не просто к определенному человеку, а к целой эпохе, когда искусство еще было живо. Да и Оксана Михайловна, думаю, воспринимала своего воздыхателя как некий привет из собственных далеких 20-х. Он был уровня друзей ее молодости — Пастернака, Маяковского, Хлебникова. Будто чудесным образом затерявшийся во времени человек из ее великого прошлого… И ведь был привет оттуда! К мировой известности Толю за ручку привел Игорь Маркевич, устроив его выставку в Париже. А Маркевич был учеником Дягилева! То есть Зверев стал самой что ни на есть живой ниточкой к той, старой культуре, а Асеева — такой ниточкой для него. Чего только стоили ее рассказы о том великолепном Серебряном веке! Я, к примеру, истории про собиравшееся у нее на улице Горького общество слушала раскрыв рот!
«Велимир однажды мне так смешно предложение делал!» — вспоминала Оксана Михайловна, и по квартире рассыпался ее знаменитый заразительный, как колокольчики, смех. Кстати, если не путаю, с Хлебниковым роман действительно был, остальное — слухи. «Все сидим у нас, — рассказывает Ксана Михайловна про смешное сватовство, — Есенин был, Катаев, Маяковский, естественно, мы с Асеевым. Сережа попросил салфетку или платочек — его мучил насморк. Пошла искать, но все никак не могла обнаружить ничего подходящего, задержалась… Есенину надоело ждать, и он высморкался в скатерть. Началась драка. В ванную комнату, где я пыталась найти хоть какую-нибудь подходящую тряпку, пользуясь общей суматохой, ворвался Хлебников. Встал на одно колено и произнес: «Ксаночка, будьте моей женой!» «Велимир, что вы?.. На кухне же сидит мой Коля!» — говорю. «Ну и что, что Коля? Ну и что?» — буднично пожав плечами, ответил Хлебников.
Есенин в ее рассказах часто представал просто символом рязанской непосредственности, а Маяковский, пролетарский поэт, напротив, был очень воспитан, даже манерен. Кстати, Асеева до конца жизни была уверена в том, что Владимира убили. «Он звонил Коле полночи. Просто обрывал телефон… Был очень взволнованный, нервный даже, в разговоре то и дело проскальзывало: «Меня хотят убить», — полушепотом описывала она события, которые происходили то ли за сутки, то ли за двое до того трагического дня, когда было официально объявлено, что Маяковский покончил с собой.
Когда Зверь бывал пьян или буен (а такое случалось в последние годы их общения нередко), Асеева опасалась оставлять его на ночь. Возможно, сказывалось влияние ее сестер, у нее их было три — Мария, Надежда и Вера — и все Толю не жаловали, требовали прекратить общение. Зверь в отместку называл их «чердачными старухами» и однажды, получив от ворот поворот, даже поджег дверь в квартиру.
Но Ксана Михайловна нашла выход — просила, чтобы вместе с Анатолем оставался кто-то еще. Для подстраховки. Иногда это была я. Как-то, помню, приехали. «Оксана Михайловна, — говорю, — пустите Толечку переночевать, его Михайлов не пустил». «Деточка, если вы останетесь тоже, пущу», — отвечает. — «Тогда позвоните моей маме, она у меня очень строгая». И Оксана Михайловна звонила маме. Так было несколько раз. Не знаю, где спал Зверь, а я обычно «получала» кабинет Асеева. И долго не могла сомкнуть глаз, потому что со стен на меня смотрели портреты Маяковского, Лили Брик — аура…
Она называла его на французский манер — Анатоль. Он ее — Старухой. «Знаешь, как бывает: она сидит рядом — пластинка играет, я рисую. Встанет, уйдет — замолкла пластинка… Старуха, — ору, — немедленно сядь обратно!»
Асеевой такое обращение не нравилось. И однажды она попросила как-то донести это до Анатоля: «Деточка, я, конечно, свободный человек и сама довольно эксцентрична… Я понимаю, что у вашего поколения такое обращение принято, но поймите правильно — я действительно женщина преклонных лет, и мне это несколько обидно».
Попробовала поговорить с Толей. Сказала, что раз Оксане Михайловне не нравится, кажется грубостью, может быть, возможно называть ее как-то иначе?.. На следующий день звонит мне Асеева и хохочет своим молодым колокольчатым смехом: «Только что звонил Анатоль. Сказал: «Старик, не одолжишь трешку на пиво?» Она ему все прощала за талант. Все. Помню, как-то сидела у них в гостях. Зверев несет кастрюлю горячего компота. Вдруг он делает вид, что внезапно ему стало очень горячо. И только хитринки в глазах выдают — артист играет! Кастрюля летит на ковер, Зверь якобы расстраивается, а физиономия хитрая. Оксана Михайловна посердилась от силы минуту. Так он вел себя с теми, кто его любил. Отыгрывался. В посторонних местах держался иначе.
Обожал эпатировать, разыгрывать, рассказывать невероятные небылицы — особенно доверчивой Асеевой. Потому что верила. Однажды звонит мне крайне обеспокоенная: «Деточка, как вы себя чувствуете?» «Нормально чувствую, — не понимаю я. — А чем, собственно, вызвано ваше беспокойство?» «Да как же?! — восклицает Ксана Михайловна. — Такое происшествие!» Оказалось, накануне Зверь рассказал ей про меня целую историю: «Иду по Горького, а навстречу — Наташка Шмелькова. Гуляем. Приспичило ей газировки выпить. А стаканы в автомате все натурально растащили. Нет стаканов! Ну Наташка не растерялась, 3 копейки опустила и голову прямо к кранчику засунула. А башка-то у нее здоровая — застряла! Я уж ее тащил-тащил… Милиция!.. Народу собралось!..» И только после того как я расхохоталась, Оксана Михайловна поняла, что рассказанная ей драматическая история — байка от первого и до последнего слова.
На Николиной Горе на даче, оставшейся Оксане от Асеева, они жили вместе вполне мирно. А то, что Толя там написал, — шедевры! «Сосны» его знаменитые, например. Даже те, кто не очень хорошо к Звереву относился, признавали гениальность этих «Сосен». Прекрасны и тамошние портреты. Однажды свою любимую Асееву Зверев за один-единственный день «увековечил» в двадцати различных вариантах. Привычный бунтарь тоже, конечно, проявлялся, но реже. Видно, природе все-таки было по силам смирять Зверя. Помню, приехала в гости, спрашиваю у Асеевой: «Ну как вы тут с Толечкой?» Оказалось — неплохо. «Раньше бывало веселее», — смеялась Ксана Михайловна. — «А что было раньше?» — «Да вот, деточка, однажды этот мерзавец вылил на меня ведро абсолютно ледяной воды…» «Как? Почему?» — ужаснулась я. «Утром так не хотелось вставать… И Толя принес воды из колодца и прямо в постель мою вылил!»
И все-таки это была любовь. Ревновал он ее фантастически. Однажды даже так обозлился, что запер Оксану Михайловну в ванной. Она чуть ли не сутки там просидела! Ревновал ко всем — врачам, сестрам, гостям. Да что там! Даже покойному Асееву доставалось. «Старуха, как это нечем топить печку?!» — снимает с полки томик его стихов, бросает в топку на той же даче и довольно улыбается.
Когда на дом Ксаны Михайловны в Камергерском переулке повесили мемориальную доску поэту Асееву, Зверь просто покой и сон потерял. На полном серьезе начал строить планы по ее уничтожению: «Весь дом уже улеплен гранитными заплатками, и все им мало, еще одну прикрутили!» Так сильно его доска эта раздражала. К счастью, здравый смысл победил, и он не пошел под покровом ночи громить молотком несчастный гранит. А ведь мог бы!
Когда Оксана Асеева умерла, горе Толи бросалось в глаза. Он принес великой женщине из великолепного Серебряного века последние цветы и смиренно выстоял все церковные службы. Сам Художник пережил свою Музу ненадолго.
Зверев умрет через год в возрасте 55 лет. Рано, конечно, но при его образе жизни мог бы и раньше. Судьба его по непонятному стечению обстоятельств заканчивалась в той самой крохотной квартирке в Свиблове, которую он не любил и всегда называл Гибловым. Это очень странно. Он ведь крайне редко там бывал, да и с «гибловым» как в воду глядел! Официальная причина Толиной смерти — инсульт.
Доктор сказал, что Зверь был невероятно сильным человеком — его мозг практически плавал в крови, а он продолжал жить. Крестьянская семья и суровая закалка хоть в чем-то сослужили ему хорошую службу. Уже после его смерти Владимир Немухин фотографировал «гибловскую» комнату, в которой Толя провел последние часы своей жизни. Как он вспоминал, все было в состоянии обыска: перевернуто, отодвинуто, раскрыто. «Не хочу вникать, — сказал он, — что искали там близкие и знакомые Толе люди и нашли ли… Вероятно, то, что в будущем легко обратится в очень хорошие деньги».
