Полная версия сайта

Андрей Ташков: «Все живы в моем сердце...»

Он похож сразу на обоих родителей. Но на мать, прославившуюся ролью Фроси Бурлаковой в картине отца, все-таки больше.

— Отец сильно влиял на вас?

— Евгений Иванович был немногословным, но когда бросал какие-то реплики, они дорогого стоили. Я учился в восьмом классе, и он как-то сказал мне: «У тебя много слов-паразитов. Веди дневник, это поможет от них избавиться». Я стал писать, точнее, излагать в письменной форме претензии к самому себе: как я несовершенен, плохо себя чувствую, энергии у меня мало... Потом сообразил — это не то и стал писать, каким хочу стать. Ничего из этого не выполнял, у меня портилось настроение, и я перестал вести дневник...

— Такая рефлексия, по-моему, неплохое качество для творческого человека. Но будучи, как я поняла, человеком не слишком открытым, как вы себя чувствовали на первых порах в качестве актера?

— Поначалу прятал любые проявления эмоций — боялся показаться слабым.

«Что вы все время такой мрачный на сцене?» — спрашивали педагоги. «Как? — думаю. — Я вроде даже улыбался». Дома, поймав эмоциональное состояние, в котором пребывал, когда делал этюд, и на лице моем, как мне казалось, была улыбка, побежал к зеркалу, чтобы увидеть — так это или нет. На меня смотрел если не мрачный, то уж точно очень серьезный человек... Помню, на первом курсе был показ самостоятельно подготовленных отрывков. Я выбрал кусок из пьесы Марселя Паньоля «Топаз». После просмотра всех работ педагог, делая замечания, дошел до меня. Откашлялся, помолчал и говорит: «Топаз»... М-да-а...» — это все его слова. Затем перешел к обсуждению следующего отрывка. На сцене я был зажат.

К тому же заметил, что начал наблюдать за собой со стороны, и не мог от этого избавиться. Подумал — а вдруг я схожу с ума?! Решил посоветоваться с однокурсницей. «У меня то же самое!» — сказала она. И я успокоился. Но в конце первого курса услышал от педагогов, что пора начинать думать о выпускных спектаклях. Как? Я еще ничего не умею, а мне уже говорят о финале?! Тогда я задумался о переходе в Щукинское училище на второй курс. Там дипломные спектакли начинали репетировать только через год.

Следующий отрывок готовил уже в Щукинском, под руководством отца, о чем никому не говорил. Но на сцене случился курьез: у меня вдруг потекло из носа, причем потоком. Тогда я уже катался на лыжах, бегал, обливался холодной водой на морозе, то есть был закаленным, откуда насморк? Платка я на сцену не взял — ничто ведь не предвещало такого эксцесса.

Я поставил собственную пьесу, в которой и сыграл. Несколько лет мы возили ее по стране, пока не решил, что хватит. Мы — это я и Лена Коренева

Я все время отворачивался и шмыгал носом, думая лишь о том, когда смогу на секунду уйти со сцены. В середине отрывка нашел подходящий момент и выскочил за кулисы, чтобы высморкаться. А там полно однокурсников, которые облепили меня: «Что с тобой? Что тебе нужно?» Я: «Ничего!» — и пошел доигрывать. Высморкаться так и не удалось. Но, несмотря ни на что, отрывок был так хорошо выстроен Евгением Ивановичем, что прошел «на ура». Только к выпускному четвертому курсу я наконец почувствовал себя вполне уверенным в профессии.

— Что было по окончании училища?

— Показывался в Малом театре с отрывком из «Гамлета». Это была сцена разговора Гамлета с матерью, который подслушивает Полоний.

А актер, исполнявший Полония, не пришел. Я решил импровизировать, предварительно проверив, что находится за кулисой, которую я должен отдернуть (как известно, там по пьесе прячется Полоний, которого Гамлет закалывает через портьеру). Увидел, что там небольшое пустое пространство, и успокоился. Дело происходило не в основном зале, а в помещении для собраний, а что обычно ставили в таких помещениях в советские годы? В общем, играю, кричу: «Ага, здесь крысы!», делаю укол шпагой и отдергиваю занавес. А за ним… бюст Ленина на постаменте, прямо на уровне моего лица. Раньше я его не заметил, потому что смотрел за кулису сбоку, с другой стороны.

Но, несмотря на казус, в театр меня приняли. Проработал один сезон, потом уже был Театр Советской Армии. Там проходил армейскую службу, да так и остался на десять лет.

Опять столкнулся с Достоевским, играл князя Мышкина в «Идиоте» в постановке Юрия Еремина. Когда его назначили главным режиссером Театра им. Пушкина, он пригласил меня туда. И снова Достоевский. Первым спектаклем Еремина в Пушкинском были «Бесы». Мне досталась роль Верховенского. Через восемь лет я уволился — ушел в свободное плавание: съемки, антрепризы... Даже поставил собственную пьесу, в которой и сыграл. Несколько лет мы возили ее по стране, пока не решили, что хватит. Мы — это я и Лена Коренева. Она исполняла одну из главных ролей. Мы вместе сочиняли спектакль, боролись с продюсерами за него и за наших друзей-актеров. А когда закрылись, вместе пошли в лес и сожгли афиши. Я всегда с ней советуюсь по творческим и другим вопросам.

— Вы с отцом со временем стали общаться на равных?

— Я ведь с ним не раз работал, хотя это непросто. На съемочной площадке я был не только сыном, но и актером, и такое совмещение «ролей» меня тяготило. Когда он предложил мне сыграть Федора Михайловича в своей картине «Три женщины Достоевского», я вспомнил съемки в «Подростке» и решил все хорошо взвесить. Неожиданно подумал: зачем судьба второй раз подбрасывает мне похожую ситуацию? Значит, я должен прожить ее и пройти стадию каких-то новых взаимоотношений с отцом, что-то узнать и о себе, и о нем.

— И что нового вы о нем тогда узнали?

— На последней картине оказалось, что нам легче стало работать друг с другом — мы были как сообщающиеся сосуды.

Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или