Полная версия сайта

Алла Богословская: «Если бы мне кто-то сказал, что я стану женой Богословского, то я расхохоталась бы ему в лицо!»

Наш роман начался неожиданно и, я бы сказала, довольно нелепо. Это была пятница, 4 сентября, 4 часа пополудни, последний день рабочей недели.

Я до сих пор храню последнюю записку Никиты на бланке рецепта: «Я люблю тебя, Алка!»

Вырвав из сердца, как занозу, свое несостоявшееся отцовство, любовь и пустые хлопоты в борьбе за сына, он в тот же миг забыл и о самом факте его существования.

Ему это дорого далось. Андрею — тоже.

Одно только могу сказать: в конце жизни, находясь на лечении в психиатрической больнице, будучи умственно совершенно здоровым, он написал несколько писем отцу. Письма эти — образец такой невыносимой боли и человеческого страдания, такого страшного осознания нелепо прожитой жизни, такого покаяния, такой мольбы о прощении, в сравнении с которыми аналитическая разборка мучений Раскольникова выглядит как рождественская сказка со счастливым концом.

Андрей пережил отца на три года. Дай бог, чтобы ему было хорошо сейчас.

В этом водовороте событий — прекрасных и ужасных, высоких и низких, простых и сложных, туманных и мечтательных — пролетели, скатились кубарем, унеслись вверх тормашками несколько лет, несколько невозвратных моих лет жизни с Никитой.

Я не написала ни одной ноты!..

Подсчитала свои года и ужаснулась той щедрости, с которой разбросала их.

Оглянувшись, увидела «хвост убегающего от меня поезда» и Богословского, сидевшего с газетой на диване (том самом).

Теряя почву под ногами, подошла, в первый раз обратившись к нему с просьбой:

— Помоги мне, Никита…

— Не могу, — ответил он так, будто ждал меня.

— Почему?

— Потому что это — ты…

— А другим помог бы?

— Другим — да.

Постарался бы…

— А почему другим можно?

— Не так стыдно получить отказ.

— Вдруг получится… Попробуй…

— Нет.

— О’кей!.. — сказала я и отошла.

Больше с этой просьбой никогда к нему не обращалась. Я по-прежнему любила его, но что-то во мне щелкнуло…

Мы стали необычайно тактичны, вежливы и деликатны друг с другом. Ненормативных слов слышно не было. В квартире большей частью стояла тишина. Как-то читаю очередную его записку:

«Сегодня День святого Валентина,

А я — в тоске, судьбу свою кляня.

В душе моей печальная картина:

Люблю ее, — а не она меня…» И ничто во мне не дрогнуло…

А однажды мне приснился сон, что я ушла от него.

Совсем…

Я хожу, брожу где-то одна и вдруг вспоминаю: что-то очень нужное и важное для меня осталось там, в его доме. Иду туда. Поднимаюсь в лифте, медленно подхожу к нашей квартире, достаю ключи, осторожно открываю дверь, тихо, стараясь не дышать, захожу, заглядываю в кабинет… Там — Богословский. Рядом с ним — женщина. Блондинка. Молодая и красивая… Не замечая меня, они, облокотившись на рояль, весело беседуют… Я смотрю на них и вдруг с ужасом начинаю понимать, что им хорошо и что меня больше не ждут в этом доме!..

Проснулась в тоскливом оцепенении и долго-долго приходила в себя: сон ли это?.. Знаете, пожалуй, тогда впервые в жизни я по-настоящему поняла, что чувства отвергнутой и брошенной женщины, ее ненависть к сопернице, способность на месть и на любое, самое страшное преступление.

Вот и все.

Чему суждено было случиться — случилось, что будет — увидим. Хотя жалею, что не все ласковые слова сказала ему, о многом не спросила, многого так и не узнала.

В больнице, когда жить ему оставалось считанные дни, Никита спросил меня:

— Когда меня выпишут, Алик?

— Об этом рано пока говорить, — ответила я. — Четыре дня ты был без сознания.

— Без классового?..

Врачи и медсестры, стоявшие рядом, и плакали, и смеялись, и…

аплодировали.

А последнюю записку, написанную им на бланке рецепта, передал мне доктор. Там черным фломастером было нарисовано плачущее сердце, пронзенное стрелой, а еще короткая фраза: «Я люблю тебя, Алка!»

Благодарим салон французского интерьера «ШИФОНЬЕР» за помощь в организации съемки

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или