Актриса, знакомая зрителям по сериалам «Ивановы-Ивановы», «ИП Пирогова», «Против всех», «Жизнь по вызову», «Сны Алисы» и «Клипот», уверена: самые интересные роли начинаются там, где есть свобода и внутренний конфликт.
— Василина, у вас сейчас очень интересный этап в профессии: новые проекты, новые роли, ощущение внутреннего взросления. Как вы сами его воспринимаете?
— Я начинаю иначе смотреть на роли, на то, какие истории мне интересны. Для меня важно, чтобы персонаж был живым, чтобы в нем были энергия, свобода, внутренний конфликт. Сейчас хочется играть людей, которые ищут себя, не боятся идти против чужих ожиданий.
Например, в сериале «Виноделы» я играю девушку из очень обеспеченной семьи, внучку главного винодела. В их роду огромный семейный бизнес передается из поколения в поколение. Но моя героиня не хочет им заниматься и пользоваться благами своей семьи, она старается проживать жизнь максимально свободно. Работает официанткой, находится в довольно сложных отношениях с мамой, не желает повторять ее судьбу и ошибки. Это очень смелая, дерзкая девушка, которая любит жизнь и умеет ею наслаждаться.
Мне в этой истории особенно нравится то, как сталкиваются семейные скрепы и внутренняя свобода. С одной стороны, семья дает традиции, опору, смысл, а с другой — все-таки закрепощает. И героиня с самого начала находится в состоянии борьбы с этим. А когда в ее жизни появляется мужчина, она словно попадает в другой мир. Вместе с ним к ней приходят настоящая свобода, веселье, легкость, приключения. Это все очень красиво снято. И это новое дыхание, конечно, влюбляет героиню, а мы наблюдаем, как развиваются их отношения.
— И вы снова играете дочь...
— Да, это мое любимое клише. Критики иногда шутят, что Василина Юсковец всегда играет дочерей. И в какой-то мере это действительно так.
Но для меня важно, что за этим почти всегда скрывается нечто большее. В сериале «Ивановы-Ивановы» моя героиня — дочь Оганяна, но дальше она ведь и девушка, и жена, и невестка. Это большая роль, которая растет и развивается, отношения с героями меняются, меняются и обстоятельства. В «ИП Пирогова» я тоже играю дочь героини Лены Подкаминской, и линия действительно во многом строится вокруг этого. Хотя в пятом сезоне происходит важное развитие: Юля уже отделяется, становится самостоятельнее. А в «Виноделах» сцен с мамой у моей героини всего несколько, с дедушкой тоже немного. По сути, эта линия не только про семью, а про любовь, азарт, приключение. И мне это очень нравится.
— Когда предлагают роль школьницы, это, наверное, уже не так увлекательно, как играть взрослую героиню?
— Сейчас мне гораздо сложнее играть школьниц, потому что этот возраст остался позади и между мной и той юной девочкой появилась дистанция. Труднее снова нащупать естественность, вспомнить мысли, переживания, проблемы, которые тогда казались важными. Последний раз я играла школьницу в проекте «Против всех» — это было не так давно, но уже тогда почувствовала, что роль дается мне непросто, потому что требует совершенно другого внутреннего состояния.
Например, тема отношений отцов и детей в жизни меня уже не задевает так остро: я давно ее прожила и внутренне проработала. Поэтому сейчас мне гораздо интереснее роли, которые ближе к моему сегодняшнему ощущению себя, — более взрослые, актуальные и глубокие.
— Вы как-то работаете с внешним образом, чтобы вас воспринимали взрослее? Вы очень юно выглядите. Иногда кажется, что режиссеры и продюсеры даже боятся предложить вам героиню постарше.
— Я не думаю, что взрослость нужно специально демонстрировать внешне. Мне кажется, она либо есть в глазах, либо нет. Хотя я знаю примеры, когда мои ровесницы уже играют матерей.
Я, например, горжусь тем, что играла школьницу в том возрасте, в котором и была, — в 15, и моей героине Эле Оганян тоже было 15 лет. Обычно на такие роли берут 20-летних — это давняя тенденция. А я смотрю на себя тогдашнюю и понимаю, что сыграла реально сложную линию — с любовными перипетиями, взрослой харизмой, органикой, флиртом, соблазнением. И меня это до сих пор удивляет.
Я тогда очень стеснялась, краснела, но все равно шла и делала. Не считала, что чего-то не могу. Раз уже на площадке, значит, справлюсь.
— Мне кажется, в этом и есть сила молодости: когда ты еще мало о себе знаешь и просто делаешь, не уходя в лишний анализ.
— Да, именно так. Ребенок ведь не думает о том, как ему встать, — он просто встает. И это важно, особенно для нашей профессии, где внешнего сопротивления и без того хватает. Не стоит создавать себе дополнительные преграды еще и внутри.
Наверное, тогда многое действительно получалось именно благодаря этой непосредственности. И сейчас, если честно, мне ее не хватает. Не хватает внутренней свободы, отсутствия рамок, а вот излишней рациональности во мне достаточно. Я стала слишком правильной, слишком вежливой, слишком зависимой от общественных норм. И возможно, в этом моя ошибка.
— Вы рассказывали, что однажды во время экскурсии в музее гид посоветовал вам пойти в театральную студию. Насколько эта встреча повлияла на выбор профессии? Верите ли вы в такие поворотные моменты?
— Не хочется обесценивать цепочку событий: сначала экскурсия, потом театральная студия. Конечно, это можно назвать судьбоносным моментом. Но мне кажется, что с тем уровнем энергии и количеством творческого потенциала, которые у меня тогда были, это все равно рано или поздно куда-то бы вылилось.
Просто очень повезло, что я оказалась именно там, где мне сразу стало по-настоящему интересно, — в театральной студии. До этого у меня было немало занятий, которые хотелось бросить почти сразу. А здесь вдруг случилось настоящее попадание.
Так что да, это была важная случайность. Но при этом меня никто никуда не проталкивал: не было ни протекции, ни связей. Я проходила все на тех же условиях, что и другие дети. Поэтому мне никогда не будет стыдно за свой путь: не было ни одного случая, чтобы оказалась где-то по знакомству. Я просто много работала.
— Но в детстве, когда занимались в студии, вы ведь не собирались становиться актрисой. Кем тогда себя видели?
— Писателем. Я действительно много писала: рассказы, стихи. Даже пыталась сочинять большую, очень серьезную книгу почти на библейскую тему — о греховности жизни, о том, как мир тянется к плохому и как человек должен с этим бороться. Мне тогда было лет двенадцать или тринадцать.
— Возраст, когда такие темы переживаются особенно остро.
— Да, абсолютно. Тем более я выросла в религиозной семье, и, думаю, меня это всегда по-своему творчески притягивало.
Мне вообще кажется, что один из секретов актерского успеха в том, чтобы не рваться в профессию любой ценой. Не думала: «Пан или пропал, это последний шанс, я обязана поступить». Нет. У меня была своя насыщенная внутренняя жизнь, в которую действительно была погружена: я писала, придумывала, жила этим. И это было очень важно.
Иногда перечитываю свои старые тексты. Они безумно депрессивные, очень трагичные, но я все равно ими горжусь. Они не кажутся глупыми, нет ощущения, что это писал ребенок. И мне нравится, что уже тогда у меня были разные способы выражать себя.
— Это особенно интересно, потому что вы росли уже в эпоху интернета, соцсетей и гаджетов. Но при этом все равно уходили в свой внутренний мир, а не в телефон.
— Очень точное наблюдение. Сейчас, наверное, скажу как старуха, но гаджеты действительно убивают творческий потенциал. И я замечаю это даже по себе.
Тогда гаджеты уже были, но соцсети еще не занимали в жизни такого огромного места. И это правда: когда ты постоянно смотришь на чужую жизнь, на чужой успех, у тебя просто не остается ни времени, ни внутреннего ресурса на что-то свое — на скуку, на фантазию, на внутреннюю работу.
Неслучайно сейчас говорят, что дети разучились скучать. Их день полностью заполнен информационным шумом. А ведь скука — очень важное состояние. Именно в ней накапливается внутренний потенциал, который потом во что-то выливается.
Я счастлива, что застала то детство, когда еще нельзя было бесконечно листать чужие соцсети. Сейчас, честно, мне они очень мешают. Если появляется свободное время, я часто трачу его именно на это и не всегда понимаю, как себя остановить. Мозг уже так настроен на чужую жизнь, что оторваться бывает действительно трудно. Говоришь себе: «Вась, просто полежи перед сном, подумай о чем-нибудь», — а мысли все равно уносят туда. И это, конечно, большая проблема.
— Хотя, с другой стороны, технологии — уже новая реальность, в которой нам всем приходится жить.
— Конечно, они меняют нашу жизнь. Но у нас все-таки есть критическое мышление, и мне бы хотелось хотя бы на саму себя в этом смысле влиять. У меня есть опыт жизни до, я помню, как это было.
Я очень благодарна своему прошлому, потому что считаю: каждая его часть мне что-то дала. В том числе способность фантазировать, придумывать, жить насыщенной внутренней жизнью. Мне кажется, это тоже важная часть успеха. Поэтому я действительно стараюсь с собой бороться.
— Родители видели в вас эту творческую природу? Поддержали, когда вы пошли в театральную студию?
— Я с детства все время что-то придумывала и устраивала. На каждом празднике была Василина, которая читала стихи, что-то изображала, показывала. Я не играла ни на каких инструментах, но на детском фортепиано все равно пыталась что-то сочинять. Писала сказки, делала книжки, а потом сама же их читала вслух.
Позже стала подключать брата: мы ставили танцевальные номера, а потом и настоящие домашние спектакли. Родители даже называли это «Театр на Островитянова» — тогда мы жили на этой улице. Недавно я пересматривала старые видео, которые мама снимала на камеру, и это было очень трогательно.
Но при этом никто не говорил мне: «Вась, тебе нужно стать актрисой». Да и сама я об этом не мечтала. Сейчас, когда складываешь все в одну картину, кажется, что путь в профессию был очевиден. Но тогда я скорее чувствовала себя автором: мне казалось, что должна писать, придумывать, ставить.
Мама тоже никогда не подталкивала меня именно к актерству. Театральная студия была лишь одним из моих увлечений, просто именно оно в какой-то момент откликнулось сильнее всех остальных.
— Когда вы уже начали сниматься в кино, еще будучи школьницей, воспринимали это скорее как интересное приключение, как что-то временное? Не было острого желания поступать в театральный?
— Я вообще довольно несерьезно относилась к взрослению. У меня не было ощущения, что через несколько лет я обязана выбрать одну профессию и держаться за нее всю жизнь. И в каком-то смысле это даже хорошо: кругозор оставался шире, а внутри было больше свободы.
Наверное, мне даже помогло то, что некоторые учителя в меня не верили. Когда я пришла в шестой класс очень серьезного лицея, начался подростковый возраст, и учеба вдруг резко перестала меня интересовать. До этого я была отличницей, а потом словно все совпало: возраст, внутренние перемены, потеря мотивации. И однажды учительница русского языка и литературы сказала мне, что я не сдам ЕГЭ, что из меня ничего не выйдет и никем я не стану.
— Довольно жестко.
— Очень. Но буквально через год все изменилось. Я стала одной из лучших учениц в классе по русскому и литературе: писала самые сильные, самые объемные сочинения, меня ставили в пример. Мне хватало 15 минут перемены, чтобы написать пятистраничный текст, который потом разбирали у доски и говорили: вот так надо писать.
Конечно, для меня это оказалось внутренним вызовом: «Ах так? Тогда я еще покажу!» Уже с другим учителем потенциал раскрылся. Так что роль педагога в жизни ребенка колоссальна: очень многое зависит от того, как он на тебя смотрит.
— Тем не менее потом вы ушли из школы и готовились к экзаменам уже самостоятельно.
— Да. К ОГЭ у меня был репетитор по литературе и какое-то время по математике. Все остальное я делала сама. К ЕГЭ тоже готовилась самостоятельно, без репетиторов.
— Почему вы приняли решение перейти на такой формат?
— В конце восьмого класса я снялась в одном проекте, в конце девятого — в другом. Параллельно хорошо сдала ОГЭ, и в тот момент мне казалось, что все складывается идеально. Я проучилась в десятом классе примерно три месяца, уговорила маму и ушла. Сказала ей: «Посмотри, сколько у меня проектов, я смогу сама оплачивать обучение и развиваться в профессии». Хотя, если честно, потом почти на целый год работы стало гораздо меньше.
Но тогда мне действительно казалось, что в школе уже нечего делать. Свою планку я взяла, ОГЭ сдала, а дальше началось углубленное изучение предметов, которые давались мне тяжело, — прежде всего математики, физики и химии. Я честно понимаю, что это не моя сильная сторона. И наверное, во многом ушла еще и из страха, что просто не справлюсь с этим этапом.
— Но такой формат тоже требует огромной дисциплины и самоорганизации.
— Да, было непросто. Я приезжала в школу несколько раз в неделю буквально на несколько уроков, а все остальное время занималась самостоятельно. Но база у меня уже была, поэтому последние два года к экзаменам в основном готовилась сама.
И сейчас, кстати, у меня даже есть ностальгия по школе. Я бы с удовольствием вернулась в то время, когда нужно вставать в семь утра, идти на уроки, учиться. Мне не хватает дисциплины, интеллектуального ритма. Я бы и теперь с радостью сидела на литературе, обсуждала Онегина и Татьяну, писала сочинения. Это правда было прекрасное время.
— И все-таки у вас не возникло сожаления, что вы не пошли в театральный вуз?
— Если бы можно было вернуться назад, возможно, я бы все-таки пошла учиться. Но это не сожаление. А тогда мне казалось: одновременно тянуть и съемки, и учебу не смогу. К тому же я боялась, что мне просто запретят работать. А дальше уже бессмысленно рассуждать в духе «если бы да кабы».
— Когда вы только начинали, рядом с вами были актеры с профессиональным образованием. Не возникало ощущения, что вам чего-то фундаментально не хватает?
— Никто никогда не говорил мне: тебе обязательно нужно учиться, тебе чего-то не хватает. И я за это благодарна — то ли за мудрость, то ли просто за человеческое отношение.
Но сама, конечно, сражалась с какими-то вещами и не понимала, как люди умеют стабильно делать сложные актерские задачи: выходить на высокий эмоциональный градус, управлять состоянием, держать форму. У меня многое получалось интуитивно, но не было какого-то внутреннего ключа. И только с опытом, после огромного количества часов работы, я начала постепенно понимать, как все это устроено.
Возможно, в институте мне что-то объяснили бы быстрее. А возможно, и нет. Я слышала очень разные истории: кого-то театральный вуз раскрыл, а кого-то, наоборот, сломал, закрепостил, загнал в амплуа. Здесь слишком многое зависит от мастера.
Но одно я знаю точно: у меня есть огромное желание учиться. Осенью у меня вообще всегда начинается мощный прилив энергии. Сейчас я занимаюсь английским, пошла на теннис, на пилатес, собираюсь на борьбу, записалась на актерский курс. Энергии много. Другой вопрос — на сколько меня хватит.
— Вы уже упомянули работу с Еленой Подкаминской. Когда узнали, что снова окажетесь с ней на одной площадке в проекте «Виноделы», какой была первая реакция?
— И радость, и ощущение внутреннего вызова. «ИП Пирогова» — очень важная история наших экранных отношений как матери и дочери, и мне хотелось показать, что за это время я изменилась, выросла, что теперь эти сцены будут сыграны уже по-другому. Они тоже драматические, тоже о сложных отношениях, но все-таки это уже другая история. И мне самой очень интересно посмотреть, что в итоге получилось, потому что с нашей прошлой совместной работы прошло много лет.
— То есть отношения героинь в каком-то смысле снова конфликтные?
— Да, в чем-то похожие. Но именно за этим и интересно наблюдать. Когда все идеально — это скучно. А здесь есть развитие, напряжение, внутренняя динамика.
— Легко было спустя несколько лет снова работать вместе?
— У нас всегда были очень теплые отношения. За Леной невероятно интересно наблюдать на площадке: по ней видно, насколько она внимательна к себе, к своему здоровью, к жизни в целом. Этим невозможно не восхищаться. Правда, времени на общение вне площадки у нас почти не оставалось. У меня был очень напряженный график: параллельно шли другие съемки и кастинги, я постоянно летала в Москву. За месяц могло набраться по десять перелетов. Приезжала на смену, ночью уезжала, через несколько дней возвращалась снова. Каждая такая поездка отнимала огромное количество времени и сил, поэтому по-настоящему пообщаться просто не получалось.
— А как вы вообще выбираете проекты? Интуитивно?
— Чаще всего да. Но, конечно, интуиция не всегда срабатывает безошибочно. У меня был проект, на который я очень надеялась, как мне казалось, он должен был стать большой историей. У него была прекрасная фестивальная судьба, серьезная международная предыстория, но в итоге все сложилось совсем не так, как ожидалось.
Для меня это тогда стало почти трагедией, потому что роль была очень важной: я ее долго ждала, получила за нее приз, вложила в нее очень много. Но именно такие истории и учат: нельзя жить ожиданием выхода проекта. Жизнь идет дальше, и важно находить в ней новые смыслы и новые опоры.
Сейчас у меня впереди несколько проектов, и любым из них я по-настоящему горжусь. В каждом я разная, что для меня особенно ценно. Не знаю, насколько это уже моя заслуга, а насколько совпадение ролей, режиссеров, материала, но я правда очень этого ждала.
— Если вспоминать ваши проекты и партнеров, кто оставил самый теплый след, может быть, особенно поддержал вас?
— Мне трудно выделить одного человека. Но в какой-то момент, когда у меня начались проблемы с самооценкой и самовосприятием, я завела заметку в телефоне: записывала туда хорошие слова, которые слышала от коллег. Чтобы не забывать.
Например, на одной съемке после очень сложной сцены Денис Шведов сказал мне, что со мной ему даже играть ничего не нужно: я даю такую эмоцию, что боль возникает сама собой. Это было невероятно важно, потому что я всегда думаю о партнерстве. Мне важно не только, хорошая ли я актриса, но и то, комфортно ли со мной работать, чувствует ли человек мою поддержку. И когда ты слышишь такое, понимаешь: значит, кому-то с тобой действительно хорошо в кадре. Это очень воодушевляет.
Запоминаются и слова режиссеров. Когда-то после одной школьной постановки мне сказали: «Ты настолько смешная в этой роли, прямо как молодой Табаков». Я, конечно, не претендую на такое сравнение всерьез, но в тот момент это был просто невероятный комплимент. Подобные слова очень долго живут внутри.
Еще был важнейший для меня случай, связанный с Валерием Тодоровским. Через режиссера мне передали его отзыв: что я — искра этого проекта. Может быть, формулировка была чуть другой, но смысл был именно такой. И это буквально держало меня на плаву полтора года.
— То есть вы внутренне поверили в себя?
— Да. Это действительно была внутренняя трансформация. Иногда ты долго ждешь не похвалы как таковой, а именно подтверждения, что все это не зря, что ты движешься в правильную сторону. И когда это приходит от человека такого масштаба, меняет очень многое.
— Если представить, что завтра вам предложат роль в проекте, который точно выстрелит, но играть нужно крайне неприятного, отталкивающего персонажа, вы согласитесь?
— Здесь все зависит от моих внутренних принципов и от того, что именно стоит за этим персонажем. Если роль сложная, страшная, но объяснимая, если у героя есть судьба, обстоятельства, которые его сформировали, — мне это интересно. Меня не пугают роли людей с зависимостями, психическими расстройствами, тяжелой судьбой.
Но я очень боюсь играть глупость и бессмысленную жестокость. Если мотивация героя не объяснима ничем, кроме самой жестокости, если в этом нет человеческой глубины, тогда, наверное, отказалась бы, даже если проект станет очень популярным. Мне важно понимать, что и зачем я делаю.
Эксперименты как таковые меня вообще не пугают. Сбрить волосы, сделать себя некрасивой, изменить внешность не страшно. Для меня главный вопрос — в доверии режиссеру и материалу.
— То есть актер должен опираться на доверие?
— Да, мне кажется, это главное. Если ты доверяешь режиссеру и понимаешь, что он знает, о чем говорит, ему есть что сказать миру, тогда можно идти очень далеко. Я готова быть пластилином. Но если человек искажает материал, если за формой нет смысла, это уже опасно. Ошибки в нашей профессии бывают, и я это вижу.
— Были ли у вас проекты, про которые вы потом думали: если бы их не оказалось в моей фильмографии, я бы ничего не потеряла?
— Да, такие проекты есть. Даже в моей пока еще небольшой биографии есть работы, от которых я бы, наверное, отказалась — и ничего не потеряла.
— Меня, например, очень удивило, что вы снялись в одном довольно специфическом проекте — «Жизнь по вызову». Как сами на это сейчас смотрите?
— Мне кажется, я тогда недостаточно хорошо понимала, каким будет конечный результат. И очень рада, что все-таки смогла защитить свои принципы. Потому что изначально там было написано гораздо больше, и от многого я просто отказалась. В том виде, в каком это было задумано, я бы роль не приняла.
Мне кажется, идея проекта была в том, чтобы показать, насколько этот мир разрушителен и опасен, предостеречь молодых девушек. Но в реализации, на мой взгляд, получилось не до конца. Мне не нравится конечная подача, то, как развита моя линия. Для меня многое выглядит просто нелогично.
Именно поэтому у меня осталось сложное чувство: не всегда понятно, зрителя хотят от этого мира оттолкнуть или, наоборот, невольно делают его привлекательным. А это для меня принципиально.
— Но сам факт проекта в фильмографии вас не смущает?
— Я в любом случае горжусь тем, как сделала свою работу. За героиню мне не стыдно. А вот общий результат — да, у меня к нему есть вопросы. Может быть, это как-то и влияет на восприятие меня со стороны, но я этого не знаю. В любом случае здравомыслящие люди, которые знают меня хотя бы немного, думаю, понимают, где я была честна с собой, а где уже нет.
— Вы производите впечатление очень самостоятельного человека. Когда начали жить отдельно от родителей?
— В 17 лет. Тогда я впервые сняла квартиру и съехала, правда, сначала ненадолго. Мне просто было интересно проверить себя: как справлюсь с бытом, насколько я хозяйственная, насколько вообще готова к взрослой жизни и ответственности. Я всегда любила бросать себя в такие опыты.
Но в тот момент тяжело переживала расставание, мне было безумно грустно одной. Я приходила после съемок и ночами плакала. Родители тогда сказали: возвращайся хотя бы на время, чтобы мы были рядом. Тем более у меня было сразу несколько параллельных проектов, и период оказался действительно сложным.
Потом я снова жила одна, снимала квартиры, долго жила с молодым человеком. Но если честно, вообще плохо представляю себе взрослую жизнь вместе с родителями. Мне с раннего возраста было важно чувствовать свободу, свой ритм, свои деньги, свою ответственность.
— Часто ли вы сейчас общаетесь с родителями? Есть семейные традиции?
— Да, и за это я особенно благодарна маме. Она человек, который умеет создавать традиции. Может просто сказать: «В субботу собираемся, я готовлю ужин, играем в лото, общаемся» — и это реально нас соединяет.
Когда ты уже вырос и отделился, отношения с родителями становятся гораздо легче. Нет борьбы, сопротивления, появляется настоящая близость. И я очень рада, что мама берет на себя ответственность за наше общение. Когда-нибудь тоже, наверное, буду делать это уже в своей семье.
Конечно, у нас есть и большие праздники, и поездки. Я, например, всегда с радостью проведу Новый год с родителями, а не с друзьями. Недавно у нас было большое семейное путешествие, и это тоже очень ценно.
— Вы ведь старшая в семье?
— Да, у меня есть брат и младшая сестра.
— Вы для них уже в чем-то наставник?
— Безусловно. Для сестры я в чем-то почти как вторая мама: понимаю ее подростковый возраст, стараюсь поддерживать. А брату очень благодарна за уважение: он правда прислушивается ко мне, спрашивает совета. Мне хочется им помогать, делиться, быть рядом. Мне вообще очень повезло с ними.
На брате и сестре я, кажется, уже так потренировалась в заботе, что материнство меня совершенно не пугает.
— Помните, на что потратили свой первый гонорар?
— Это любимая история моей мамы. Я получила первую зарплату за несколько съемочных дней, что-то около тридцати тысяч. Мы были тогда в Ярославле, зашли в магазин, она увидела туфли, и я сказала: «Мама, бери». Те стоили совсем немного, но мама до сих пор вспоминает, что первую зарплату я потратила на нее.
Вообще, в детстве у меня не было особых материальных желаний. Я не мечтала о вещах, технике, покупках. Наоборот, финансовая рациональность у меня тогда была, кажется, даже выше, чем сейчас. Я тратила деньги в основном на обучение. А вот это потребительство пришло уже позже — вместе со взрослой жизнью и бесконечным скроллингом маркетплейсов.
— Как вы видите свою жизнь через десять лет?
— Может быть, это ошибка, но я вообще не люблю далеко загадывать. Скорее надеюсь, что буду заниматься тем же, чем и сейчас, просто стану более гармоничной. Мне кажется, после 30—35 лет жизнь становится только лучше. У меня нет страха перед возрастом. Наоборот: ты лучше понимаешь себя, становишься устойчивее, спокойнее, точнее.
Мне кажется, с возрастом и роли станут другими. Сейчас миловидность иногда мешает играть более взрослых героинь, а позже, думаю, внутреннее и внешнее больше совпадут.
Что касается семьи, я допускаю, что в какой-то момент у меня появится ребенок, но попозже. Не потому, что я боюсь, а потому, что, как мне кажется, это должно произойти, когда я стану стабильнее и взрослее.
— Про личную жизнь вы говорить не любите?
— Особенно нечего рассказывать. Я в отношениях, у меня все хорошо, но раскрывать имя человека не буду. Он не из моей среды, не медийный.
— То есть не актер и не режиссер.
— Нет, ни в коем случае.
— Хотя, казалось бы, человек вашей профессии лучше понимал бы ритм такой жизни.
— Возможно. Но для меня в отношениях гораздо важнее доверие, прозрачность, внутреннее ощущение надежности. И если честно, просто не было положительного опыта отношений с актерами. Мне кажется, среди них очень много глубоко травмированных, эмоционально хаотичных людей, и мне трудно воспринимать мужчину-актера как устойчивого партнера.
— Но где же вы тогда нашли своего человека?
— Тоже через творческий проект, что довольно забавно. Когда-нибудь я обязательно расскажу эту историю, она правда очень красивая. Но уже после свадьбы. Пока нет.
— То есть сначала кольцо, потом интервью.
— Именно так. Мне хочется, чтобы к моменту, когда я об этом заговорю, все уже было очень крепко и незыблемо.
— Как вы относитесь к популярности, к вниманию зрителей? На улице узнают?
— Узнают, и мне это всегда приятно. Я спокойно фотографируюсь в самых разных обстоятельствах: и после 12-часовой смены, и где угодно. Я люблю людей и очень благодарна за это внимание.
Если говорить про соцсети, то мне вообще крупно повезло: никогда не сталкивалась ни с хейтом, ни с равнодушием. У меня очень теплая аудитория, и я это правда ценю.
В обычной жизни меня, возможно, узнают чуть меньше, потому что без макияжа, в очках, в повседневном виде я совсем другая. И это мне даже помогает.
— Чувствуете какие-то бонусы от узнаваемости?
— Да, и я такое очень запоминаю. Помню буквально каждое место, где мне приносили пирожное или десерт в качестве комплимента. Это невероятно мило.
Но для меня это еще и показатель хорошего сервиса. Я ведь в свое время продавала книги на выставках и очень хорошо понимаю, что такое работа с клиентом, как важно выстроить отношения так, чтобы человек захотел вернуться и запомнил этот контакт надолго. Поэтому, когда заведение делает что-то подобное, я думаю не только о том, как это мило, но и как классно, что здесь в команде люди так тонко это понимают.
— Подождите, вы продавали книги? Я думала, кроме актерства, нигде не работали.
— Это скорее участие в семейном деле. У моего отчима издательский дом, он выпускает книги о ресторанах, и лет с двенадцати я работала на крупных профильных выставках. Заранее изучала каждую книгу: кто автор, когда написана, о чем в ней идет речь, чем она может быть интересна читателю. И кажется, у меня это хорошо получалось: людям было любопытно, как 12-летняя девочка так уверенно объясняет, зачем им нужна эта книга. На самом деле я очень хорошо умею продавать.
— Это, кстати, чувствуется. Вам хочется доверять...
— Думаю, если бы жизнь сложилась иначе, я могла бы продать что угодно. Единственное, что мне действительно трудно продавать, — это саму себя. Непросто увидеть собственные сильные стороны, понять, зачем я могу быть кому-то нужна. А вот если речь идет о каком-то продукте, могу рассказать о нем со всех сторон.
— Это, кстати, очень узнаваемая история для талантливых людей: себя продвигать всегда сложнее всего.
— К сожалению, да. Себя продвигать действительно труднее всего, потому что очень мешают внутренняя критика и привычка слишком строго себя оценивать. Но мне кажется, творческим людям нельзя пускать это на самотек. Нужно учиться быть видимыми: рассказывать о себе, делиться своим опытом, не бояться проявляться.
Я сама со временем поняла, как это важно. Поддержка аудитории, ощущение, что тебя слышат и понимают, дают очень много сил. Нам часто кажется, что в нашем опыте нет ничего особенного, что он слишком обычный, чтобы быть кому-то интересным. А на самом деле именно в таких, на первый взгляд, простых вещах для других может быть огромная ценность. И наверное, это самое главное: не обесценивать свой путь и не бояться о нем говорить.
Беседовала Екатерина Филимонова
