Прошел плен, голод и травлю: почему Иннокентия Смоктуновского сначала считали бездарностью

Как-то Олег Ефремов спросил Смоктуновского, считает ли он его хорошим актером. «Ты, Олег, — актер прекрасный!» — ответил тот. «А какой же тогда ты?» — не унимался худрук МХАТа. «Ну а я — космический!» — улыбаясь своей улыбкой «инопланетянина», тут же искренне воскликнул Иннокентий Михайлович.

Даже матерые актеры порой опасались с ним вместе играть: «Придет Кеша, дунет, и я исчезну», — как-то горько констатировал Михаил Ульянов. При этом судьбе Смоктуновского не позавидуешь: голодное детство, фронт, фашистский плен, побег. Затем — партизанский отряд, две медали «За отвагу» и клеймо неблагонадежного — из-за плена, «самостоятельная» ссылка в Норильск. И «гением» он стал в возрасте за 30, после того как все столичные театры его отвергли. «Было в моей жизни много всякого: и плохого, и прекрасного, — признавался Иннокентий Михайлович на склоне лет. — Одного только не было и, наверное, никогда не будет — легкости и беззаботности».

«Из драмкружка меня, разумеется, выгнали»

Будущий народный артист СССР родился 28 марта 1925 года в деревне Татьяновка Томской области и был вторым из шестерых детей Михаила Петровича Смоктуновича и Анны Ак­и­мовны Махневой. «Образования у них никакого не было — это были просто хорошие русские люди, что называется «от земли». Мать — маленькая, добрая и очень тихая женщина. Отец — во всем ее прямая противоположность. Двухметрового роста, невероятно сильный, рыжеволосый, залихватского характера…» — так он описывал своих родителей. По словам Иннокентия Михайло­вича, Смоктуновичи — корнями из Белоруссии, с Могилевщины. По семейной легенде, его прадед-егерь в далекие царские времена застрелил на охоте в заповедной Беловежской Пуще зубра и за этот проступок вместе с семьей был сослан в Сибирь. Так Смоктуновичи оказались в Татьяновке. Перед революцией братья Михаил и Григорий держали в деревне свою мельницу и жнейку. У каждого было крепкое хозяйство — по паре коров и лошадей, свиньи, куры… Семья была дружная, работящая.

Однако с началом коллективизации братьев раскулачили, все отобрали и отправили в ссылку. А когда три года спустя Михаил Петрович вернулся, в деревне начался массовый голод. Чтобы выжить, он перевез семью в Красноярск, где жила его родная сест­ра — Надежда Петровна. Работая грузчиком в порту и все равно не в силах прокормить шестерых детей, Михаил Петрович отдал пятилетнего Кешу и его брата Володю на воспитание сестре, у которой своих детей не было.

Поэтому все детские воспоминания Смоктуновского были связаны с Красноярском, тетей Надей, которая стала для него второй мамой, школой № 14, где в шестом классе он впервые увидел самодеятельный спектакль и тут же записался в драмкружок. Руководитель этого кружка профессиональный актер Синицын сразу заметил божью искру в горящих глазах 12-летнего чудаковатого мальчишки. В школьном спектакле «Предложение» по Чехову он отдал Кеше главную роль — сватающегося к дочери соседа помещика Ломова. Однако тот свой дебют провалил с треском. Как вспоминал Иннокентий Михайлович, в самый кульминационный момент страстного объяснения со своей «невестой» его вдруг «охватило ощущение невероятной свободы и счастья». «Мне стало так хорошо, что я истерически захохотал. И так, видимо, заразительно, что и зрители начали хохотать. Ничего не мог с собой поделать. Дали занавес, спектакль остановили… Из кружка меня, разумеется, сразу же выгнали».

В 14 лет Смоктуновский впервые попал в городской театр драмы и вышел оттуда совершенно потрясенный. «Я почувствовал, что театр — это мое, как будто бы попал к себе домой» — так он описывал свои впечатления от увиденного спектакля. И с тех пор юноша старался попасть в этот «дом» всеми правдами и неправдами. Доходило до того, что приходилось даже подделывать билеты. Ведь денег на них не было, а жить без театра он уже не мог.

«Не буду врать — было страшно»

С началом Великой Отечественной тетя Надя отдала 16-летнего племянника в фельдшерско-акушерское училище. Но тот вскоре учебу бросил и перешел на курсы киномехаников. Ему нравилось ездить по деревням и селам, крутить кино. И в то же время театр не отпускал… Смоктуновский упросил администрацию Красноярского театра драмы взять его статистом. Потом всю жизнь Иннокентий Михайлович хранил фотографию, где он на сцене в крошечной бессловесной роли. На обороте была надпись: «1942 год, начало моего пути».

…В августе пришла похоронка на отца. Михаил Петрович погиб в степях между Ростовом-на-Дону и Ста­линградом — там вся его 140-я стрел­ковая дивизия полегла почти полностью. А в январе 1943-го в Красную армию призвали Иннокентия. В конце лета после учебы в пехотном училище рядовой Смоктунович попал сначала на Курскую дугу, затем участвовал в форсировании Днепра. Там он заслужил свою первую боевую награду — медаль «За отвагу». В скупых строках приказа о награждении не были отражены детали. В тот день важное донесение в штаб пытались доставить несколько групп связных. Все погибли. По­гиб и напарник Ин­но­кентия Михай­ловича — переправы через Днепр находились под непрерывным огнем фашистов. А он доставил…

Любопытно, что эта награда «нашла героя» только почти полвека спустя. В суматохе войны наградные документы затерялись. Однополчане актера нашли их в Центральном архиве Министерства обороны СССР только в 1991 году. Медаль «За отвагу» Иннокентию Михай­ловичу торжественно вручили во время спектакля «Кабала святош». При­кололи прямо на камзол короля Людо­вика ХIV, которого он играл.

…В декабре под Житомиром несколько подразделений его полка попали в окружение. Младший сержант Смок­тунович оказался в плену. Месяц он провел в лагерях для военнопленных. «Это было самое страшное время в моей жизни, — признавался актер. — Пленных не кормили, мы буквально умирали с голоду, а немцы, нарочно дразня нас, обжирались при нас и соблазняли пойти в полицаи. Был и другой выход — желающим предлагали службу в РОА (так называемой Русской осво­бодительной армии генерала-предателя Власова. — Прим. ред.)... Но меня он не устроил».

В январе 1944-го младшему сержанту удалось бежать. Пленных вели через мост. Он попросил у конвоира разрешения попить воды из полыньи. Тот кивнул. А дальше — то ли о нем забыли, то ли немец пожалел похожего на живой скелет доходягу-солдата… Когда колонна ушла, Иннокентий добрался до ближайшей деревни, постучался в первый попавшийся дом и потерял сознание.

Смоктуновского выходила украинская крестьянка Василиса Шев­чук. Она же познакомила его с одним из руководителей Каменец-Подольского партизанского соединения имени Хру­щева. В составе этого соединения Смокту­новский воевал с февраля по май, затем отряд объединился с 318-м гвардейским стрелковым полком 102-й гвардейской стрелковой дивизии. С этим полком, теперь уже в должности командира отделения роты автоматчиков, младший сержант Смоктунович принимал участие в освобождении Варшавы. Там он был награжден второй медалью «За отвагу», штурмуя вражеские укрепления.

Войну старший сержант Смокту­нович закончил в немецком городке Гревесмюлен. «Мы, 1925 года рождения, еще успели форсировать Днепр, освобождать Киев и Варшаву, брать Берлин, — написал он в своих посвященных отцу мемуарах под названием «Ненавижу войну». — Не буду врать — было страшно, хотелось жить, очень хотелось. О патриотизме и гражданственности скажу лишь одно: патриот, с моей точки зрения, — это просто честный человек, любящий свою Родину».

Больше всего Иннокентий Михай­лович потом удивлялся, что за всю войну не получил ни одного ранения. «На фронте я дрался в окружении, стоял под дулами автоматов, бежал из плена… Рядом со мной падали и умирали люди, а я жив… И даже не царапнуло. Судьба меня хранила!»

«Родную фамилию не предал»

Демобилизовавшись в октябре 1945 го­да, Смоктуновский вернулся в Крас­ноярск. В его паспорте стояла специальная отметка «минус 39», означавшая, что как побывавшему в немецком плену ему запрещалось проживать в 39 крупных городах СССР.

Иннокентий Михайлович окончил театральную студию, недолго поработал во вспомогательном составе Красноярского драматического театра имени Пушкина. Как позже рассказывал, все это время жил под тяжелейшим прессом. Ведь многие прошедшие плен были под подозрением — их могли арестовать в любой момент и отправить в лагеря. Поэтому в 1946 году актер сам уехал в Норильск и устроился в труппу 2-го Заполярного театра драмы, где служили в основном заключенные Норильлага. «Поехал потому, — объяснял Смоктуновский, — что дальше меня никуда не могли сослать — разве что на Северный полюс... Вот я и решил затеряться в Норильске, девятом круге сталинского ада, среди ссыльных и лагерей…» Он отдал этому театру пять лет жизни, прошел отменную школу актерского мастерства. Там познакомился и подружился с будущим народным артистом СССР Георгием Жженовым. «Хорошо помню свою первую встречу со Смоктуновским в Норильске, — вспоминал Георгий Степанович. — Я туда был сослан, а Кеша там хоронился. Богом проклятое место, где не было советской власти. Город под началом МГБ. И вот Кеша туда, в эти каторжные места, смылся нарочно. То есть он был в двусмысленном положении: вроде бы и ссылка, а вроде и свободен».

В Норильске Иннокентий Михайло­вич стал Смоктуновским. В разгар антисемитской кампании конца 1940-х фамилия Смоктунович показалась директору театра «подозрительно еврейской». Под угрозой увольнения актер согласился чуть изменить окончание. «Родную фамилию я не предал, — с гордостью говорил он. — Согласился только суффикс поменять».

После Норильска Смоктуновский сменил немало театров, пока в Ма­хачкале на сцене Русского драмте­атра его в «Ревизоре» не увидели столичные актеры Римма и Лео­нид Мар­ковы. Восхищенные его Хлес­таковым, они стали уговаривать Инно­кентия Михайловича перебраться в Мос­кву. Римма Маркова написала о Смоктуновском режиссеру Театра имени Ленинского комсомола Софье Гиа­цинтовой: «Если Вы его возьмете, то можете смело выкинуть полтеатра». Та ответила, что готова встретиться. И Ин­но­кентий Михайлович решил рискнуть. Косвенно его к этому подтолкнул скандальный развод с первой супругой — актрисой Риммой Быковой. Теперь Смоктуновского ничего не связывало с провинцией, и в 1955 году он приехал в столицу.

«У него глаза Мышкина!»

Москва встретила 30-летнего актера холодно. А по его оценке, и вовсе — «трагично». Иннокентий Михайлович показывался во все столичные театры, за исключением МХАТа, Вахтанговского и Малого, до которых, как он считал, «не дорос». И везде получал от ворот поворот: «не нужен», «не подходите». Без денег, без прописки, он жил то у одних знакомых, то у других. Бывало, ночевал в подъездах, на вокзалах… И вновь упрямо показывался. «Меня за шиворот выводили секретарши, которым главный режиссер, заикаясь, говорил: «Уберите этого проходимца!» — вспоминал Смоктуновский. — Представляете, я едва ли не умирал с голоду. В издательстве «Известий» таскал матрицы за рабочих, а они мне давали рубль двадцать на кашу и суп».

Самым уникальным был показ в Театре Советской армии. Главный режиссер не захотел терять время на «просмотр какого-то провинциального актеришки» и поручил это двум своим помощникам — Давиду Тункелю и Владимиру Канцелю. Смоктуновский с Леонидом и Риммой Марковыми сыграли сцену. Тункель с Канцелем, позевывая, ее досмотрели и вынесли вердикт: «Неинтересно, вяло, мы с этим боремся в нашем театре».

«Ровно через год, — рассказывал продолжение этой истории Иннокентий Михайлович, — я сыграл князя Мыш­кина в БДТ, и вся Москва, театральная и нетеатральная, бросилась смотреть нового артиста. Пришел как-то не то Тункель, не то Канцель, они были очень похожи друг на друга. И позволил себе, во-первых, меня не узнать, а потом шепотом, не смея дотронуться до меня (я уже был особенным!), спросил: «Откуда вы такой?» Я говорю: «А вы помните, мы у вас показывались: Леня Марков, Римма Маркова и я». И — удар. Положили его на диван в моей грим­уборной, вызвали врача, сделали укол, и когда он пришел в себя, я не удержался от вопроса: «Ну что, вспомнили?»

…Впрочем, в 1955-м до Мышкина было еще далеко. Софья Гиацинтова взяла Смоктуновского в Театр имени Ленинского комсомола, но не в штат, а на разовые роли.

А дальше произошла цепочка удивительных случайностей. В этом те­атре Иннокентий Михайлович встретил свою будущую супругу, любимую Соломку — художницу по костюмам Суламифь Кушнир, которая заведовала пошивочным цехом. Та через Марину Ладынину познакомила его с Иваном Пырьевым. Благодаря рекомендательному письму Пырьева Смоктуновского взяли актером 3-й категории в труппу Театра-студии киноактера, где его партнерша по одному из спектаклей Елена Кузьмина порекомендовала Иннокентия Михайловича своему мужу — Михаилу Ромму. Именитый режиссер в это время снимал драму «Убийство на улице Данте» и согласился дать кинодебютанту небольшую роль. «Михаил Ильич — один из первых, кто поверил в меня. Тогда веры этой так не хватало, никто же не знал... что я — Смоктуновский», — иронизировал актер.

Затем цепочка случайностей привела Иннокентия Михайловича на съемочную площадку фильма «Солдаты» (по мотивам повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда»), в котором он сыграл лейтенанта Фарбера. В этой ленте его и увидел режиссер ленинградского БДТ Георгий Товстоногов.

Товстоногов ставил «Идиота» Досто­евского. В этом спектакле он собрал целое созвездие актеров БДТ — Евгения Лебедева (Парфен Рогожин), Нину Ольхину (Настасья Филипповна), Владислава Стржельчика (Ганя Ивол­гин)… Но достойного князя Мышкина у него не было. Во время одной из репетиций Товстоногов вдруг воскликнул: «Глаза! У этого актера в фильме «Солдаты»... Как его фамилия — Свис­туновский, Смоктуновский? Иг­рает Фарбера. У него глаза Мышкина!» В эти дни Иннокентий Михайлович вместе с Евгением Лебедевым снимался в фильме «Шторм». И тот ему сказал: «Вас ищет Товстоногов».

«От восторга и потрясения у меня аж зубы болели…»

На премьеру «Идиота» 31 декабря 1957-го — с «каким-то неизвестным актером» — с трудом набралось ползала. Но сработало сарафанное радио — на второй спектакль уже спрашивали лишний билетик. А потом началось столпотворение: люди ехали в Ленинград со всего Советского Союза. Актерские поклоны затягивались чуть не на полчаса, зрители не хотели отпускать Мышкина. «Вот это была высота! От восторга и потрясения у меня аж зубы болели…» — описывала свое впечатление от спектак­ля актриса Римма Маркова. «Спустя некоторое время, — продолжала она, — я оказалась в обществе народных-пренародных артистов, обсуждающих игру Смоктуновского. Один из них рассуждал: «Да какой из него актер. Только пена изо рта идет». Я не сдержалась: «Не знаю, откуда и что у него идет, однако он там (я указала наверх), а вы здесь (и показала в пол)».

Роль князя Мышкина открыла Смок­­туновского. А следующие его работы статус «великого и неповторимого актера-интеллектуала» подтвердили и укрепили. Физик Илья Куликов в ленте М. Ромма «Девять дней одного года» (1961), Деточкин в комедии Э. Рязанова «Берегись автомобиля» (1966), Порфирий Петрович в драме Л. Кулиджанова «Преступление и наказание» (1969), Иван Петрович Войниц­кий в «Дяде Ване» (1970) А. Кон­ча­ловского…

Ну и конечно, «Гамлет» (1964). Кар­тина триумфально обошла планету, удостоена множества высоких призов. В 1965-м в Англии «Гам­лет» был признан лучшим иностранным фильмом года, а Иннокентий Михайлович — лучшим иностранным актером. Параллельно он блистательно играл в главных театрах страны — в БДТ, Малом, во МХАТе, которому отдал последние 18 лет своей жизни.

Кстати, мало кто знает, что этого всего могло бы не быть. И это еще один штрих к творческому порт­рету Смок­туновского ранней поры. В 1958 го­ду он снимался в драме Михаила Кала­тозова «Неотправленное письмо» — о заброшенных в глухую тайгу геологах. Главных героев играли Васи­лий Ливанов, Евгений Урбанский и Инно­кентий Смоктуновский.

Съемки были экстремальными: некоторые сцены снимали в 40-градусный мороз, во время «таежного пожара» на актеров реально падали горящие деревья… В результате Ливанов пережил тяжелое воспаление легких, получив свой знаменитый «скрипучий голос». А вот Иннокентий Михайлович чуть не погиб. В одной из сцен он должен был плыть на плоту по замерзающему Енисею. Катер взял плот на буксир, а Смоктуновского привязали к плоту, сказав: «Если почувствуешь себя плохо, подними руку». Скомандовали: «Внимание! Мотор!» «Когда весь этот караван двинулся, из-под винта катера пошли волны, и Смоктуновский довольно быстро поднял руку: ледяная вода била по нему очень сильно, — рассказывал Василий Ливанов. — Но Калатозов и оператор Урусевский оба были фанатиками кинематографа. Они решили: «Еще минуты две-три снимем — и остановим». Когда катер наконец подогнали к берегу и сняли Кешу с плота, он был без сознания — у него случилось обморожение и сотрясение мозга. И Женька Урбанский нес его несколько километров на руках, как ребенка, в Дивногорск. Даже думать не хочу, что бы было, если бы Женька не донес Кешу до больницы».

«Отправил свое сердце в нокаут»

Смоктуновский не мог похвастаться отменным здоровьем. Еще в Норильске он переболел цингой, поэтому по совету врачей сменил климат, уехав в солнечную Махачкалу. Но при этом никогда себя не жалел. Говорил: «Чтобы победить роль, нужно отправить в нокаут свое сердце». И в конце концов оно не выдержало. В феврале 1994‑го Иннокентия Михайловича сразил инфаркт. Он быстро пошел на поправку, но не долечился — поехал на съемки фильмов «Белый праздник» Владимира Наумова и «Вино из одуванчиков» Игоря Апасяна. Отснялся и отправился восстанавливаться в подмос­ковный санаторий. Там 3 августа случился второй инфаркт. Врачи оказались бессильны.

С народным артистом СССР Инно­кентием Смоктуновским коллеги и многочисленные поклонники простились 6 августа во МХАТе имени Чехова. В тот же день его похоронили на Новодевичьем кладбище. В последний путь Смоктуновского — первого из российских актеров — провожали аплодисментами...