С детьми никаких происшествий не было. Не стирали двойки в дневниках, не делали маме пакости... Я даже удивляюсь: почему? А время от времени и задумываюсь, глядя на этих правильных, как же тяжело было с маленькой мной.
— Давайте поговорим про гордость: сейчас она в тренде, все кем-то и чем-то гордятся. Вы больше горды своими достижениями, детьми?..
— Насте было лет девять, а Ване, значит, пять. И вот она говорит:
— Мам, мы все-таки классные. Ваня на скрипке играет, я на рояле. Еще он фехтованием занимается, а я фигурным катанием. Видишь, какие мы! И к тому же красивые!
На что Иван абсолютно скептически заметил:
— Да ладно, Насть, еще неизвестно, что из нас вырастет.
Устами младенца, как говорится, и прямо в лоб. Кое-что из них, конечно, уже вырисовывается... Но гордиться еще преждевременно. Собой гордиться глупо. Думаю, если уж очень хочется кем-то погордиться, это должны быть предки — по крайней мере, из них уже все выросло.
Вообще свое прошлое надо помнить. На этом потом будущее строится. Можно ли не гордиться бабушкой — скульптором Анной Голубкиной? Училась у самого Родена, который, как мне известно, учениц не брал. Исключение великий мастер сделал только для любовницы Клодель и моей бабушки. Ее скульптуры хранятся в Третьяковке. А когда прихожу в Суриковский институт, студенты так и норовят пощупать внучку той самой Голубкиной.
— Понятно, что кровь не вода, но вы в художники не пошли...
— Иногда, знаете ли, жалею, что не развила в себе это. В детстве часто лепила из пластилина, в основном лошадей, и вроде как получалось неплохо, хотя не самое простое животное для ваяния. На самом деле занятий, которые всегда любила, немного. Читала с удовольствием, лепила и рисовала. Сейчас все думаю: может, брать уроки живописи факультативно?.. Сидела бы на берегу реки летними вечерами, писала пейзажи. Насчет пользы не знаю, но вреда точно не было бы. Если тянет, надо реализовать.
У Николая Владимировича, отца моих детей, к слову, и канонизированные люди в роду имеются. Фоменко из древних бояр Скрипицыных, это девичья фамилия его мамы. Один из их предков крестил младенца Иоанна IV, Грозного то есть, был наместником в Троице-Сергиевой лавре, там до сих пор его мощи. Когда я привезла в лавру своего Иоанна, естественно, предварительно рассказав про великого предка, сын поинтересовался, что можно у него просить. «Все, что угодно, кроме того, чтобы отец вернулся», — твердо сказала я.
— У Менакеров тоже всех знаете на пятьсот лет назад?
— Конечно! До 1750 года. Кстати, отец Марии Владимировны Мироновой был коммерческим директором магазина, который теперь ЦУМ. Креативный человек, между прочим, современным менеджерам некоторые его ходы и не снились! В один день у Владимира Николаевича за прилавками стояли сплошь блондинки, а на другой — брюнетки. И он говорил, что когда работают блондинки, приходят покупать подарки любовницам, у брюнеток же покупают женам.
— Столько намешано и наследственности, и традиций воспитания, и времени разного... А дети на вас похожи?
— В чем-то, конечно, похожи — все-таки я их родила. Но детство у нас было абсолютно разным. Тогда были другое время, иная страна и поколение, сильно отличающееся от сегодняшнего. Мы били костер палкой, чтобы полетели фантастические искры, лазили по чердакам, а наши дети бродят в основном по Интернету. Может, поэтому они другие и не сильно напоминают нас в детстве? Что по сути у нас было? Школа, пионерский лагерь, доброе время, когда дети бегали с ключом на шее. Вы можете себе представить такое сейчас? И бог с ним, если снимут ключик, ребенка не забрали бы!
Считаю, что наше детство без Интернета, мобильной связи и других гаджетов было счастливее, более настоящее, что ли... Хотя своих детей никогда в виртуальной жизни не ограничивала. Это папа у нас может отнять что-то... А я — добрейшая мать. Поэтому подростковый период наследников был целиком повешен на Николая, и он его очень правильно бдил. Как только детям исполнялось тринадцать лет, тут же отправлял их в «гетто», то есть приличную зарубежную школу. И странное дело, но на расстоянии начинаешь их лучше понимать. То ли потому что скучаешь, а годы летят, то ли еще почему. Мы с Настей, которая учится в Лондоне, сейчас общаемся куда больше, чем раньше, — по два-три часа можем висеть на телефоне. И конечно дружим. Но отношений уровня «подружки» между детьми и родителями не понимала никогда, так что отношения прекрасные, но все-таки мама — я. И никто этого никогда не отменит.
Вообще, могу сделать смелое заявление, что из нас с Колей родители получились лучше, чем из наших с ним мам-пап. Точно говорю. С детьми, ни с Настей, ни с Ваней, никаких происшествий не было. Не стирали двойки в дневниках, не делали маме пакости... Я даже иногда удивляюсь: почему? А время от времени и задумываюсь, глядя на этих правильных, как же тяжело было с маленькой мной. Я-то да, из тех случаев, когда один ребенок легко заменяет троих-пятерых! Школьницей родителей радовала не сильно. Не была отличницей. Не блистала поведением. Не выделялась особенно аккуратными белыми передниками. Помню, их пару раз вызывали в школу, но не факт, что они ходили.
Я училась в восьмом классе, когда умер папа. Он держал меня в ежовых рукавицах, а тут контроль пропал. Короче, в смысле учебы невероятно расслабилась. Пришла первого сентября домой, и никто мне не сказал: «Давай дневник». То есть я поняла, что самым роскошным образом могу вообще ничего не делать. А в школе меня много раз пугали тем, что оставят на второй год. И чем больше пугали, тем сильнее я утверждалась в мысли, что второй год — это неплохо. А что? В армию мне не идти, куда торопиться-то?
Думали, убоюсь и кинусь делать уроки. А я начала искать плюсы и минусы в данной ситуации и, представьте, своим подростковым мозгом нашла больше плюсов. Тем более стараться, если все равно говорят, что не переведут, явно не стоило. В общем, надо было готовиться к экзаменам в восьмом классе, а я вместо этого вырезала картинки из журнала Burda и каталога OTTO и ваяла из них коллажи в экзаменационных тетрадях. Мама спрашивала:
— Ты делаешь уроки?
— Конечно, — отвечала я, показывая толстую тетрадь. И она легкомысленно верила.
На экзамене отвечать, естественно, было абсолютно нечего, да и не хотелось. И меня оставили на второй год. Лариса Ивановна наконец перевела меня в другую школу, о чем просила ее миллион раз, где я дивно и доучилась. Там любили детей и свою работу. Ученики не были для педагогов пустым местом. Со мной учился сын и внук знаменитых скульпторов Рукавишниковых Филипп. Однажды на уроке литературы мы спорили о Льве Толстом, и Филипп сказал, что вместо этих непонятных разговоров он бы лучше сделал что-нибудь хорошее.
— Например что? — спросил педагог.
— Класс бы расписал!
И Рукавишникова освободили от занятий, отдав ему класс на растерзание. Мы спокойненько ходили на уроки, а Филипп, уже проклиная все на свете, рисовал под потолком второй из четырех стен. Работал он в определенной манере и преимущественно в двух цветах — черном и красном, отчего стало казаться, что в классе пожар. Когда вторая стена была закончена, Филипп взмолился: «Можно буду снова учиться?» Закрасил свои художества и стал ходить на уроки. Сейчас думаю, что не следовало закрашивать эти стены. Надо было оставить в назидание желающим самовыражаться.
Еще один мой одноклассник, Ваня Микоян, ходил с ирокезом на голове, крысой на плече и с булавками в ушах. На выпускном экзамене по математике мы с Рукавишниковым (он художник, я актриса) сидели дубы дубами, а Микоян все решил.
— Да иди ты! — изумились мы с Филиппом.
— Я вообще-то на физмат поступать собираюсь! — ответил Иван, что впоследствии, кстати, и сделал.
Короче, на экзамене он быстренько расправился с нашими задачками. Это я о том, что все в жизни условно и часто совсем не то, чем кажется. Приоритеты меняются, люди выбирают пути, которые, казалось бы, странноваты и для традиций, и для наследственности.
Вот, например, брат моей мамы, дядя Сережа, у которого я обожала проводить лето в детстве и сейчас к нему езжу с великим удовольствием... Он прекрасный певец, тенор, окончил ГИТИС. Ему предлагали хорошую карьеру в больших городах, но он вернулся в свое Белопесоцкое. Жить без посадок не может. У дяди абсолютно зеленые руки — то есть растет все, что ни посадит!
И чем я занималась, когда отправляли к нему на каникулы? Конечно, не гаммы разучивала, а ела все подряд — и поспевшее, и не очень. Особенно серьезно налетала на его огород в день приезда, поэтому следующие трое суток обычно проводила в туалете. И когда бабушка Лида спрашивала «А где Манька-то?» — ей отвечали: «Опять объелась зелепук». Очень мне нравятся меткие крестьянские идиоматические выражения, когда в одном слове можно выразить и проблему, и итог. Зелепуки — это все, что не успело созреть, но уже было употреблено, — зеленый крыжовник, незрелые помидоры. Яблоки вот никогда не ела. Мама рассказывала, что на девятом месяце беременности дала тридцать сольных концертов и питалась только яблоками. Вероятно, с тех пор у меня нет музыкального слуха и яблоки я терпеть не могу.
В конце лета ездила в Белопесоцкое и провернула бартер — подарила дяде козу, а он мне арбузы и дыни из своей теплицы. У него не теплица, а целый павильон! Вкуснейшие арбузы выращивает, между прочим. А козу доить будет, молоко получать полезное.
— Где вы, актриса, взяли козу?
— Ее родила моя коза, которую я привезла из монастыря. Кстати, у меня в загородном доме и козел есть.
— А как Настя относится к козам, зеленым яблокам и так далее?
— Никак. Она живет в Лондоне, и ей нравится то, что есть в Лондоне. С козами, понятное дело, там напряженно. Но ее к скотине или домашним животным и раньше не сильно тянуло. Помню, когда я хотела прикупить, кажется, хомячка, дочь проявила нетипичную для детей бдительность. Сказала: «Мам, прошу тебя, давай пока не будем никого заводить». Пришлось смириться. Обычно же бывает наоборот. Никогда Настя не просила кого-то купить... Хотя нет! Однажды выпросила чихуа-хуа. Но тут как не выпросить? Зверюшка-то симпатичная, не коза. Сказала, что куплю, если выиграет соревнования по фигурному катанию. Пообещала и забыла. А она взяла и выиграла, приходит домой и спрашивает: «И где собака?» Пришлось покупать. Конечно, собачка переселилась к Ларисе Ивановне, и довольно быстро. Впрочем, снова всем хорошо: собачке, Насте и Ларисе Ивановне особенно.
— А в вас-то откуда любовь к домашним питомцам и прочей скотине?
— Думаю, люди с этим рождаются. Однажды, еще маленькая была, почему-то оказалось некому за мной присмотреть в Москве и мама взяла меня с собой на гастроли в Челябинск. Это восхитительная история! Потому что Лариса Ивановна должна была съездить оттуда еще и в Магадан, а дочь оставила дожидаться ее в челябинском цирке. За мной приглядывали люди, у которых был номер с пуделями. Я дивно проводила время: играла с собаками, купалась с цирковыми детьми в пруду и резалась в карты. Тогда влюбилась в цирк. Когда мама за мной вернулась, я была слегка разочарована, что она так быстро смоталась до Магадана и обратно... Потом долго мечтала быть дрессировщицей, чтобы повелевать разными зверюшками (лошадьми в основном) и учить их трюкам. Так что, как всегда, во всем виновата мама. Я тоже, бывало, брала детей с собой на съемки. И насколько помню, таких приключений, как у меня в детстве, не было. Съемки как съемки, в общем.
— Настя часто приезжает в Москву?
— Раз в два с половиной месяца, у дочки так построена учеба. И тут ее сразу перехватывает Лариса Ивановна. Они постоянно куда-то ходят вместе — от консерватории до магазинов. Шмотки покупают, в кафе сидят. Случается, собаку с собой таскают. Я с ними не хожу — из другой оперы. Меня в кафе только на свидание можно затащить.
— Дочь и Лариса Ивановна как-то способствуют тому, чтобы вас «затаскивали» на свидания, или у вас не принято лезть в личную жизнь друг друга?
— Когда умер папа, маме было под пятьдесят. И я ей сказала:
— Мам, а ты замуж не хочешь выйти?
— Зачем это?
— Ну, так...
— Маня, молодого не потяну, а старый мне не нужен. Запомни, мужчины женятся, чтобы за ними ухаживали. У меня был прекрасный муж, и много лет я за ним ухаживала. Для чего же мне снова впрягаться в такую историю?
В этом смысле у нас все по женской линии мудрые. Семейная жизнь — система координат, в которую надо вписываться. А это вам не разгуливать с чихуа-хуа по бульвару! Тут главное понимать, ради чего впрягаешься. Был бы он на худой конец гением! Но Пушкиных на всех никогда не хватало, а сейчас и с единичными экземплярами дефицит... Мужчине же надо служить. Это наша самая крепкая русская традиция. У нас всех так было — и у бабушек, и у мамы. Все как одна служили!
— Кстати, о традициях. Ваша дочь довольно долго живет в Англии, что-то поменялось в менталитете, поведении?
— Мне сложно оценивать, насколько повлиял на Настю туманный Альбион, я же не знаю английских детей... Наверное, воздействие условий жизни должно присутствовать, бытие ведь определяет сознание и все такое... В Насте есть ответственность. Может, это западное? У нее очень твердая уверенность в том, что надо работать и на родительские средства жить не комильфо. При том что папа наш — человек небедный и на деньги для дочки не жмется, ей приятнее заработать самой. Тем более что трудиться летом для английских студентов — дело обычное. Дочь числится в ивент-агентстве, уже освоила профессию официантки. На некоторых московских деток смотрю — им и за собой стакан помыть неловко, не то чтобы зарабатывать этим... Хотя...
Я сама работать начала рано. В четырнадцать лет умоляла маму отвести меня в Уголок Дурова, договориться, чтобы приняли туда конюхом. Догадывалась, что без мамы Наталья Юрьевна Дурова меня, пожалуй, прогонит. И однажды Лариса Ивановна сдалась — пошли. Меня взяли убирать за лошадьми. Я возила тачку с отходами их жизнедеятельности, чистила животных, носила воду в ведрах. Удовольствие при этом испытывала неописуемое, кроме того, мне даже платили! Ну не красота ли?!
Возвращаясь к теме, с которой начали, могу сказать, что страшно гордилась тем, чем занималась. Да и отец Настин в нежном возрасте тоже не сидел на попе ровно. Он мне такую потрясающую историю рассказывал! Мама Николая Владимировича окончила Вагановское училище, папа был физиком родом с Кубани. Дед его — казаком и весьма успешным крестьянином, в смысле у него тоже росло все, что могло вырасти. И вот Коля вспоминал, как дед брал подводу, нагружал ее арбузами, сажал внука на эту гору сверху, и они ехали на рынок. Так и напишите — Фоменко торговал арбузами!
Так что, может, и не зависит тут ничего от страны. Больше — от семьи. У нас действительно как-то не принято сидеть сложа руки. Все время мы что-то строим, выращиваем, обустраиваем. Козы, куры, свиньи, огурцы, помидоры, при этом еще и концерты...
— Вы, Маша, все шутите. До сих пор вспоминают, каким педантом и аристократом был Андрей Миронов, а про порядок в вашем доме говорят «мухи поскальзывались, какая чистота»!
— Ничего я не шучу. Муха у нас могла, конечно, на чем-то посидеть, но только в чешках. Одно ведь другому не мешает. Однажды в одном французском журнале вышла статья о том, как встречали Пасху у Феликса Юсупова: водка стояла на рояле, а знаменитый артист балета Серж Лифарь подтягивался на люстре. Я к тому, что аристократизм-то присутствовал, но и пошалить время от времени позволительно! Можно растить помидоры, при этом вполне оставаясь педантом.
Кстати, папа в наведении чистоты принимал самое деятельное участие. Например, мог прийти после спектакля, скомандовать, и мы вдвоем шли выбивать на снегу ковер. Делал он это не потому что тиран и деспот, помешанный на чистоте, а в удовольствие. Ему действительно нравилось. И мне нравилось выбивать с папой ковер во дворе, запорошенном свежим пушистым снежком. Очень теплое воспоминание, кстати.
И потом, мера-то у каждого своя! В прошлом году Николай Владимирович устроил дочь в Центр акушерства и гинекологии. Причем Настя меня обманула, пошутила то есть, поначалу сказав, что взяли ее медсестрой. Ей семнадцать лет, образование не получено, поэтому никакой медсестрой ее бы не приняли, максимум санитаркой! Я переполошилась, позвонила:
— Коля, в чем дело?!
— То есть тебе за лошадьми какашки убирать было нормально? А за людьми нельзя?
— Ну ты сравнил!
— Не волнуйся, я ее секретарем устроил. Бумажки перебирать будет.
Я, конечно, сразу успокоилась. Бумажки — это ладно.
— Мария, лошадки, помидоры и мухи — это прекрасно, а с какого момента вы все-таки поняли, что будете продолжать семейную актерскую традицию?
— Я вообще не помню разговоров в семье на тему кем же мне стать. Нет, когда получала двойки, мама и папа могли в сердцах прочить мне карьеру дворника или мотальщицы на чулочной фабрике. Но так ведь у всех. К работе родителей я относилась с трепетом и пиететом. Казалось, они настолько талантливые, что и в голову не приходило заниматься тем же. Лариса Ивановна и красивая, и одаренная, и с вокальными данными, просто недостаточно используемая в отечественном искусстве. А я, если бы не снялась в фильме «Ребро Адама», может, вообще не задумалась бы на тему актерской карьеры. Но фильм посмотрела Мария Владимировна Миронова, похвалила мою работу и уверила, что актрисой быть могу.
Поэтому и со своими детьми эту тему не поднимаю. На меня же не давили, чего уж я-то буду? Понятно, что все мы творческие. Но по большому счету — как сами решат. И потом, необязательно же на сцену вылезать! Настя хочет быть продюсером. И прекрасно — мне же лучше. Будет мать в картины пристраивать.
Психологи говорят, что после сорока жизнь только начинается, и это правда. Но знаете, в чем провал? Лет в восемнадцать я, как все нормальные люди, мечтала. И почему-то намечтала только до сорока: тогда казалось, что и так порядочно напридумывала желаний, да и дальше загадывать было сложно. Короче, мало загадала! Потому что все, что хотела, сбылось. Теперь наверстывать надо, накрутить чего-нибудь еще. И если меня кто-то будет читать, всем говорю: мечтайте как можно больше! Избегайте негативных состояний. Вот хочется кому-нибудь позавидовать, осудить, с кем-то себя сравнить, на кого-то обидеться — бросайте это дело и просто мечтайте, как когда-то в восемнадцать. И все будет прекрасно.
