С Юрой Назаровым тяжело: тот еще характер. Но на вопрос, вышла бы за него снова, зная, что меня ждет впереди, отвечу не сомневаясь: «Да!»
Трудно рассказать свою жизнь. Даже не знаю, как подступиться. Может, с забавной истории, которая произошла много лет назад в нашем с Юрой Назаровым доме? Почему бы и нет? С чего-то ведь надо начать.
...Вообще-то у меня хорошее чувство юмора, оно всегда спасало, даже в безвыходных, казалось бы, ситуациях. Бывало, такое ляпну — хоть стой, хоть падай. Причем неожиданно для себя самой. Вот и с Колей Еременко так получилось.
После фильма «Любить человека» Колю стали узнавать на улицах: женщины прямо зависали с открытым ртом, поняв, кто перед ними. Юра познакомился с Еременко на съемках «Горячего снега». Все знают: Назаров — верный друг, всегда выручит. Поэтому в трудную минуту Коля обратился к нему. А трудно Еременко было вот почему. После окончания ВГИКа его забрали в армию, служил в алабинском конном полку в ближнем Подмосковье. Оттуда каждый день отпускали на «Мосфильм» сниматься в новой картине. Вечером после отбоя он возвращался в казарму. Но однажды отцы-командиры сказали: «Вы можете не так часто приезжать, живите в Москве». Думаю, такими добрыми они стали потому, что приревновали к Коле своих жен. Очень похоже на правду. Чтобы вы понимали масштабы обожания Еременко всем женским полом — от мала до велика, расскажу, какое слово первым произнесла наша дочка Василиса. Не «мама», не «папа», а «Коля», причем с большим трепетом!
В общем, жить Коле в Москве было негде — ни квартиры, ни прописки. Он же родом из Белоруссии и тогда еще не женился. Мы с мужем и детьми обитали в «трешке» напротив киностудии — в известном «мосфильмовском» доме. И Юра предложил Коле поселиться у нас. Выделили ему комнату.
Слух о том, что Еременко живет у Назаровых, вмиг разлетелся по Москве. На нашем пороге стали появляться одна за другой все мои подруги. Даже те, с которыми годами не общались, находили повод заскочить на минутку. Понятное дело, на Колю посмотреть. Возвращается он вечером, а на кухне уже две-три сидят. Иногда и целая делегация. Приглашали попить с нами чайку, принимались кокетничать, кое-кто норовил всучить номерок своего телефона.
Уж не знаю, звонил он потом или нет — я в чужую личную жизнь не вникаю. Но к нам никого не водил. И вообще вел себя крайне вежливо. Если возвращался за полночь (а съемки порой затягивались), аккуратно открывал входную дверь, прокрадывался в свою комнатку — и снова воцарялась тишина.
Иногда, правда, потом начинало едва уловимо попахивать спиртным. Видимо, так Коля расслаблялся после тяжелой съемки. Все та же Василиса однажды спросила у меня:
— А что, мама, у дяди Коли тоже ушки болят?
— Почему ты так решила?
— А от него пахнет спиртовым компрессом.
— Да, наверное, болят, — сказала я. — Вы уж не шумите громко с братом, когда играете.
Однажды Юра уехал в экспедицию, сниматься в каком-то фильме. Коля пришел поздно. Проскочил в свою комнату. Все тихо, прилично. Следующим утром я на кухне готовила детям завтрак. Позвонил муж. Поговорили. Наши обычные темы: дети, школа, здоровье — все хорошо. Повесила трубку и в дверях заметила Колю, в тренировочных штанах и футболке.
— Это Юра? — спросил он.
— Да.
— А что ж ты от меня привет не передала?
И тут словно нечистый меня дернул! Возьми да и ляпни:
— Коля, прости, но после того, что между нами ночью было, язык не повернулся мужу о тебе хоть слово сказать.
Коля побелел. Пробормотал:
— Да-да, я понимаю.
И ушел в свою комнату. Через полчаса — я уже отправила детей в школу — снова появился на пороге кухни. Застонал:
— Таня! Умоляю! Скажи! Что было? Я ничего не помню! Вообще ничего!
— Коль, ты что — я же пошутила! Извини, бога ради.
— Как ты могла?! — вскричал он. — Юра — мой друг! Он меня выручил, пустил к себе жить! А ты... а я...
Собрал вещи — и съехал от нас в тот же день.
Спустя года два или три вышел фильм «Красное и черное», где Коля блестяще сыграл Жюльена Сореля. Еременко стали буквально на руках носить. Многие артисты, получив такую славу, мгновенно забывают прежних друзей. Но Коля не забыл.
Приехал к нам с цветами, подарками для детей. Был такой же искренний, трогательный: «Юра, Таня, спасибо вам за все!» Посидели, попили чаю. О моей дурной шутке и не вспомнили.
Назаров гораздо серьезнее меня. Обстоятельнее, практичнее. И страшно упрямый. Не представляю, чтобы кто-то, приехав в Москву из Новосибирска и поступив в легендарную «Щуку» — огромный был конкурс! — через полгода заявил: «Ухожу! Артист должен учить своих зрителей. А чему я могу научить? В свои восемнадцать сам жизни не знаю!» А Юра так сказал. И отправился на целину. Это было задолго до нашей встречи. Спустя два года вернулся. Счастье, что ректор позволил студенту Назарову восстановиться на первом курсе, не потребовав заново сдавать вступительные экзамены.
А как Юра (это было позже) репетировал пьесу, которая ему жутко не нравилась, в Театре Ленинского комсомола? Отказаться от роли не имел права — штатным артистам не позволялись подобные вольности. Являлся на репетиции, с сердитым лицом лежал в декорациях, и когда доходила его очередь подавать реплику, гневно произносил: «Все равно в этом дерьме играть не буду!» Впоследствии ушел вовсе: слишком независим и свободолюбив, а в театре нужно подчиняться и режиссеру, и худруку, и директору.
Познакомились мы так. Юру, выпускника «Щуки», пригласили в Театр Ленинского комсомола на главную роль в спектакле «Наташкин мост». А я работала там концертмейстером, хотя когда-то мечтала стать актрисой — выросла за кулисами МХАТа, в котором служил мой папа, народный артист РСФСР Иван Кудрявцев. Нашумевший спектакль «Дни Турбиных», где отец играл Николку, очень любил Сталин. Говорили, смотрел постановку не менее одиннадцати раз. Сидел в главной ложе. Согласно семейной легенде, когда составляли списки лауреатов на Сталинскую премию (за другой спектакль, папа там играл небольшую роль и премия вроде бы как не полагалась), вождь лично своей рукой внес в список имя Ивана Кудрявцева. За Николку.
О том, чтобы я пошла «в артистки», отец и слышать не желал. Даже нарисовал карикатуру: звезды МХАТа красавицы Тарасова, Степанова, Еланская, а рядом я — нечто маленькое, толстенькое, несуразное. Я действительно была полненькой и невысокой. Сестра Анна (она старше на два года) — тоже. Родители то и дело цитировали нам «Детство» Льва Толстого, мол, ты, Николенька, не очень хорош собой, поэтому должен хорошо учиться. Учились мы с сестрой старательно и прилежно. Но вот это «не очень хорош собой» не давало покоя — я росла жутко закомплексованной. И когда папа говорил: «Для сцены у тебя фактуры нет, поэтому никакого театрального! Будешь музыкантом», втягивала голову в плечи и послушно кивала.
Инструмент я освоила неплохо, и меня взяли пианисткой в Театр Ленинского комсомола. Главным заводилой там был Шура Ширвиндт, именно он придумывал знаменитые капустники. Ширвиндт женат на моей двоюродной сестре Наташе. Познакомились они летом на даче, когда Наташе было четырнадцать, а Шуре пятнадцать. И вот всю жизнь вместе.
Недавно в одной из телепередач Ширвиндта спросили:
— Чего, как вы думаете, не может быть в нашей стране?
— Вот мы с Юрой Назаровым, знаете ли, родственники, — как будто не совсем в тему ответил Шура, — женаты на сестрах. Этого быть не может — настолько мы с ним разные. Но ведь это правда! Поэтому в нашей стране может случиться что угодно.
В одном капустнике и я вышла на сцену. Сбылась моя мечта: чуть-чуть, но артисткой побыла.
Оказавшись в «Ленкоме», я перестала переживать из-за своей пышной фактуры. Это довольно интересная история. Вечером после спектаклей мы приятной актерской компанией ходили в кафе гостиницы «Националь» пить кофе. Там сидел всегда подвыпивший Юрий Олеша. Лет шестьдесят ему было. Однажды он, слегка пошатываясь, подошел к нашему столику. И вдруг выдал в мой адрес с придыханием: «Здравствуйте! Давно за вами наблюдаю! Никогда прежде не встречал подобной красоты! Вы каждый раз — разная, а как заразительно смеетесь!»
Я удивилась. Но тут же приосанилась: ведь не кто-нибудь, а большой писатель говорит. Он мне этими словами, можно сказать, жизнь перевернул — перестала комплексовать и переживать. Подумалось: может, он и прав и я не такая некрасивая, как папа с мамой считают?
Лишь много лет спустя прочла в воспоминаниях одного известного москвоведа (не помню фамилии) примерно следующее: в кафе «Националь» сидел вечно пьяный Олеша и говорил свои изысканные комплименты толстым, некрасивым официанткам. Прочла — и ну хохотать. А я-то ему поверила, воспарила! Может, не случись в моей жизни этой встречи с Юрием Карловичем, так бы и ходила с опущенными плечами и потухшим взором? Глядишь, и замуж бы никогда не вышла.
А потом был Сталинград. Наш театр отправился туда на гастроли. Как-то пошли отдыхать на местный пляж. Я загорала у воды, когда на берег вдруг выкатился незнакомый паренек — рыжий и взъерошенный. Сказал, отфыркиваясь, какую-то ерунду. То ли «вода холодная», то ли «живот болит». Что за чудо-юдо? «Новый артист, — объяснили девочки-актрисы. — Вторая неделя как приняли в театр». Это и был Юра Назаров. Никакой любви с первого взгляда. Разве что отметила про себя великолепную спортивную фигуру.
А еще через пару дней наш директор Анатолий Андреевич Колеватов устроил экскурсию на теплоходе по Волге. Заиграла музыка, на верхней палубе начались танцы. Актриса Элочка Бурова возьми да и пригласи Юру на белый танец. Добрый поступок с ее стороны — в коллектив его еще не приняли, стоял совсем один в сторонке. И вот они танцевали, я смотрела, и почему-то щипало в глазах.
Потом музыка стихла. И вдруг дали еще один медленный танец. Заметила: Назаров смотрит на меня. Подумала уверенно (и откуда уверенность-то эта взялась?), что сейчас подойдет и меня пригласит. Но он направился к Эллочке. Через многие месяцы, когда мы уже стали встречаться, Юра объяснил: «Она-то меня пригласила — а значит, и я должен был пригласить, ответный жест вежливости». И знаете, что я в тот момент сделала? Прыгнула в Волгу! Прямо в одежде. Подумала перед прыжком: «Ну, красиво рыбкой-то не умею. А вот солдатиком — запросто!» Юра сиганул следом. Потом еще кто-то прыгнул. Лето, погода отличная, вода теплая, берег недалеко. Мы были веселые, молодые, озорные...
На следующий день нам устроили экскурсию в обсерваторию. Там такие открытые площадочки с маленькими телескопами. И я на одну из них влезла. Перил нет — упасть можно в два счета. А высота — метров тридцать. Вдруг кто-то по-хозяйски сгреб меня в охапку и стащил вниз. Обернулась — Юра. «Ты что, свалиться захотела?» — недовольно спросил он. Я взглянула в его серые сердитые глаза — и утонула в них...
Еще через несколько дней труппа перебралась в Кисловодск — гастроли продолжились на юге. Нас всех разместили в частном секторе. Юра стал ходить ко мне. Потихонечку, чтобы никто из наших не видел: мы не хотели лишних разговоров.
Болтали с ним обо всем на свете. Я рассказывала о своей родне. Что папа — из многодетной семьи деревенского священника. А мама — из дворян. Ее отец был главным архитектором Москвы. Юра делился своей историей. Его родители — типичные комсомольцы тридцатых, работавшие на сибирских стройках. Но отец подхватил тяжелую болезнь, стал инвалидом и умер в тридцать девять лет. Мама, Марина Стефановна, одна растила Юру и его младшего брата Бориса. Оба они — как и мы с сестрой — занимались в музыкальной школе.
«Отец хоть и работал на заводе, но здорово пел, — рассказывал Юра. — Мы жили в крошечной комнатке в коммуналке. В углу стояло пианино. А за ним — моя кроватка, другого места не нашлось. Когда приходили гости, папа садился играть. И мне, спящему, долбал по голове. У меня не было других вариантов, кроме как полюбить искусство».
Так, в разговорах, проходили наши кисловодские ночи. Не могу сказать, что будущий муж красиво ухаживал. Цветы мне не дарил. И под балконом с гитарой не стоял. Но талантливый, неглупый — подмечала я. Детей обожает: когда он приходил, сын и дочка хозяйки на нем буквально висли.
Все тайное становится явным. Однажды возвращались в наш частный сектор после спектакля большой компанией. Хозяйка дома, в котором жила я, — простая бесхитростная женщина, услышав мой смех, открыла окно и крикнула: «Таня! Рыжий-то твой пришел? Мне дверь запирать на ночь?» Ответом ей был гомерический хохот наших девочек-актрис. Оказывается, они уже прознали, что Юра ко мне ходит, но деликатно делали вид, будто ничего не замечают.
Мы поженились через два месяца после возвращения театра в Москву. Помню, как приезжали знакомиться Юрины мама, бабушка и брат Борис, который учился в авиаинституте.
— Он потрясающе поет, — шепнул мне жених.
Я села за рояль, заиграла. Борис запел роскошным тенором.
— Какой авиационный институт — вам нужно петь! — вскричала я.
А будущая свекровь Марина Стефановна всплеснула руками:
— Таня, умоляю! Замолчите! Хватит в нашей семье одного артиста!
Позже Борис все же стал певцом, сейчас он заслуженный артист, живет в Новосибирске.
Свадьба была веселой до безумия. Гуляли в пятикомнатной квартире моих дедушки и бабушки. Пригласили человек пятьдесят, а сверх того пришли еще двадцать гостей. Но мы не растерялись, быстренько из дедушкиных чертежных досок соорудили добавочный стол. Были поздравления, в том числе от Ширвиндта и Державина. «Вот в восточных странах у шейхов по нескольку жен, — юморил Шура. — Но когда видишь новобрачную и ее сестру, понимаешь: одной жены предостаточно!» Это они намекали на наши пышные формы. Никакой обиды, мы с сестрой хохотали громче всех.
Жить после свадьбы стали с моими родителями в семиметровой комнатке. Через полтора года из роддома туда принесли Володю, нашего первенца. А потом грянула беда. Двадцать шестое июня 1963 года — черная дата. Юра спозаранку уехал на съемки фильма «Ты не один». Я собирала чемодан: накануне на семейном совете решили, что мы с сынишкой навестим свекровь в Новосибирске, а Юра присоединится к нам, как только закончит съемки. Мои сборы были в полном разгаре, когда в комнату вошел папа. «Ты никуда не летишь! — глухо сказал он. — Надо срочно в больницу, с Юрой беда». Сердце у меня ухнуло вниз.
Подробности того, что случилось, мы узнали позже. Съемочная группа ехала в газике. Шесть утра, Москва почти пустая. В районе Воробьевых (тогда Ленинских) гор светофор резко переключился с зеленого на красный. Шофер от неожиданности дал по тормозам, газик буквально встал на дыбы, и пассажиры высыпались из брезентового кузова. Счастье, что никто не погиб. Юра, упавший на бордюр, пострадал сильнее других. Врачи отводили глаза: «Перелом трех позвонков со смещением». Позвоночник сделал петлю и чудом не порвался. До сих пор кому рассказываю — не верят: как же Юрий Владимирович ходит? Даже опытные доктора удивляются, мол, так не бывает! Но у нас есть рентгеновский снимок, подтверждающий жуткий диагноз, — сохранили на память. В больнице говорили, что в любой момент может случиться страшное. А если выживет, скорее всего будет инвалидом.
У Юры ноги вообще не шевелились. И он не чувствовал, если врач колол их иголочками. А вот спина болела. Он даже зубами скрипел. Но ни разу не видела, чтобы плакал.
На спинке кровати врач повесил две веревки-петли — чтобы Юра мог держаться за них руками и пытался вставать. Однажды прихожу и вижу: на веревках следы зубов.
— Почему не позвал врачей, медсестру — чтобы дали обезболивающее, сделали укол? — спросила я.
— Ночь была. А я же не один в палате. Подумал: неудобно, разбужу, вот и терпел до утра.
Дом — больница, больница — дом: так протекала моя жизнь. Белого света не видела. Оттого не сразу поняла, что снова жду ребенка и срок уже большой — четыре месяца.
Впервые в глазах мужа увидела слезы. «Ты знаешь, как я люблю детей, — глухо сказал он, — но теперь... какой из меня отец? — Юра отвернулся: — Решай сама».
Поехала на дачу к папе с мамой. Рассказала им, потом подвела черту:
— Решила — буду рожать.
— Правильно, — поддержал отец. — Не бери грех на душу. А вырастить, прокормить — я, пока жив, помогу.
Через пять месяцев появилась на свет наша Танюшка. Родила я легко, еле до роддома успела доехать. Какая-то девица на соседней кровати ругалась, на полном серьезе выговаривая акушерке: «Что это — она позже меня приехала и уже готово! И тут блатные без очереди лезут!»
«Назовем в твою честь, — предложил муж. — Если бы не ты, дочери не было бы».
Юра между тем в больнице тренировался как легендарный Маресьев. Он и мысли не допускал, что может остаться инвалидом. Делал упражнения на прикрепленных петлях. Изнурительные, по несколько часов. А врачи боялись, просили: «Пожалуйста, осторожнее — не было бы хуже». Но он и слышать не желал. Как-то посетовал:
— Прошу доктора: хочу встать с кровати, чувствую — уже могу. А он свою ерунду гнет: опасно!
Предложила:
— Хочешь — встань, а я рядом подстрахую.
Видели бы вы эту картину: Юра, словно тяжелораненый боец, опираясь на мою руку, медленно, по миллиметру, садится на кровати, начинает аккуратненько вставать... А я молюсь про себя: «Только бы не упал, нельзя ему падать...» Пролежав в постели в общей сложности полтора года, пройдя через адские боли, он нашел силы вернуться к жизни и в профессию. Мужественный человек.
После больницы около года ему пришлось носить специальный корсет для позвоночника, стягивающий тело от подмышек до ног. Нельзя было спать на мягком. Нельзя сидеть — только лежать или стоять. В общей сложности восстановление заняло около трех лет.
В 1966 году Юра снялся у Тарковского в «Андрее Рублеве». Со съемок вернулся воодушевленный, счастливый. Не уставал повторять, что вот оно, искусство. И вдруг... написал на «Мосфильме» заявление: попросил творческий отпуск на год. Уехал в Сибирь. Устроился мотористом-лебедчиком на земснаряде — это такое плавсредство — «Обская-101». Профессии не знал, но долго ли научиться? Думаю, у него был творческий кризис: после Тарковского не хотел ни с кем работать. Звонил мне, звал к себе: «Устроился, живу на барже. Приезжай! Пока — одна. Осмотришься, а следом и детей привезем!»
Поехала — а что делать? Вся из себя москвичка на каблучках — в тайгу и глушь, двести километров от Новосибирска. Трое суток на поезде, потом десять часов на теплоходике по Оби. Из пассажиров почти никого, только трое парней режутся в карты. Предложили и мне:
— Иди к нам, давай в подкидного дурака!
Села. За игрой разговорились. Рассказала, что еду к мужу, он вообще-то артист, но сейчас в творческом отпуске и работает на земснаряде. Все трое, как по команде, посмотрели на меня с нескрываемой жалостью. Потом один говорит со вздохом:
— Девка, ты понимаешь, что он от тебя ушел? Какой земснаряд? Вот что: завтра теплоход назад пойдет. Ты, конечно, поищи своего артиста — но утром возвращайся. Потому что следующий теплоход пойдет только через полмесяца, а по-другому оттуда не выберешься.
— Спасибо большое, — искренне поблагодарила я, ни секунды не сомневаясь, что муж меня ждет.
И правда: едва причалили к берегу, первое, что услышала, был Юрин свист. Такой родной! На следующий день мы гуляли по лесу и встретили одного из ребят с теплохода. Он рассмеялся, радуясь за меня: «Здравствуй! Ну, вижу, нашелся твой артист». Юра потом подколол: «Таня, только ты, едва появившись в сибирском лесу, можешь встретить тут знакомого!»
Рабочие с его земснаряда приветствовали меня громким возгласом: «Вот и Крупская приехала!» Имели в виду, что жена вождя революции так же послушно, как я, навещала своего мужа в дальней ссылке. Погостила у Юры, вернулась в Москву. То ли вещи собирать и насовсем к нему ехать, то ли ждать: вдруг передумает и оставит идею с земснарядом?
Однажды звонок: пригласили зайти на «Мосфильм». Там сообщили, что Назаров прислал письмо и просит его уволить.
— Надо как-то вернуть Юру в Москву, — сказал мне один из руководителей киностудии. — Вот что: у нас есть два очень хороших сценария, отправим ему, вдруг согласится сниматься?
— Я только за. Совсем не рвусь жить в трюме с двумя детьми!
И ему отправили сценарии. Один — «Баллада о комиссаре» — Юре понравился, и он вернулся в Москву, стал сниматься. Последующие несколько лет в моей жизни — абсолютно счастливые. Муж жив-здоров, дети растут, учатся хорошо. Для жены и матери большей радости и быть не может.
Юра называл меня Кыся. Или Кыня. Или Кыра. Или еще более ласково: зайчик, рыбка. Со съемок регулярно писал. О том, как работается и как тяжело без дома, без меня, детей. Многие его послания помню наизусть, вот, например, это: «Вчера дали выходной, и нечего делать. Пошел смотреть «Рапсодию». Вспоминал Сталинград, где я впервые услышал Рахманинова и узнал тебя. Рядом какие-то люди громко заговорили. Слушать Рахманинова они мне мешали, а любить тебя — нет». Вот такие письма, очень трогательные.
Отцом он был... своеобразным. Финансово обеспечивал семью от и до. Но некоторые Юрины поступки обескураживали. Например, как-то я попросила почитать детям книгу на ночь. Юра взял «Тараса Бульбу». Я ушла на кухню. Прошло совсем немного времени, и слышу из детской громкий крик мужа: «Батько! Где ты?!» Влетела в комнату. Дети мирно спят. А Юра, весь в слезах, истошно орет гоголевские строки: «Батько, где ты?! Слышишь ли ты?!»
— Тише, Юра. Дети спят.
— Да ну их! — гаркнул муж. И еще громче заорал, пугая соседей: — «Слы-ышу!»
Много было смешного. Помню, он снимался в картине «Встречи на рассвете». Съемки в Тверской области, не так далеко от Москвы. Соскучилась, решила навестить. Приехала и заявилась на площадку. А у него по сценарию любовная сцена с актрисой Тамарой Дегтяревой. Они сидят в стоге сена, муж мой Тамару обнимает и вот уже кладет ее на спину... А я стою и как дура смотрю. Вдруг слышу голос сзади: «Эй, девка!» Обернулась — мужик какой-то незнакомый. «Хочешь, — говорит, — я тебе берданку принесу?» Видимо, у меня было такое лицо, что он решил: без кровопролития не обойдется.
После съемки Юра подошел ко мне. И очень спокойно, даже ласково попросил: «Кыся, послушай, ты очень мне мешаешь. Я никак не могу сосредоточиться на работе. Иди-ка в гостиницу».
И я ушла. С тех пор на съемки к мужу ездила, но на площадку — ни ногой. Особенно любили, когда Юра снимался в Ялте. Там море, климат изумительный. Муж шел сниматься, а мы с детьми — на пляж. Он очень много работал. И поэтому позже, в девяностые, когда кино почти не снимали и Юра сидел дома, он чуть не свел с ума всю семью. То и дело придирался к сыну и дочке.
— Иди помой руки!
— Я мыл, — отвечает уже взрослый сын.
— Значит, плохо мыл!
— У нас очень хорошие дети. Не надо орать на них, — просила я.
— Цыц! Я не ору, а воспитываю.
— Да они уже давно воспитанные, не переживай.
А у него энергия требовала выхода. К счастью, начал книжку писать — поутих. Не может Назаров без дела.
В быту, конечно, он не орел. В чем не раз честно признавался. Но однажды каким-то чудом починил стиральную машину. Наша сломалась, а время было — пойди-ка новую купи, в магазинах пусто. Но Юра какую-то кнопку нажал — агрегат вдруг загудел. Мама моя была как раз у нас и тут же заявила: «Я поняла! Зять прикидывался, будто ничего не умеет, — чтобы домашние лишний раз не докучали».
И вот ломается холодильник. Мама насела на Юру:
— Почини!
— Я не умею обращаться с техникой!
— Обманываешь. Машинку-то починил!
— Ладно, — сдался Юра. — Но потом не плачьте.
Полез ремонтировать. Куда-то надавил. Раздался дикий скрежет — и с задней стенки холодильника полетели какие-то железки, все отвалилось, чинить стало нечего.
— Вот видите! — вытерев руки, торжествующе заявил муж. — Я и правда не умею.
Пришлось покупать новый холодильник. Деньги, как всегда, заработал Юра.
Дома у нас часто бывали гости. Замечательные компании. Приходил, к слову, и Тарковский. Некоторые в актерском окружении уверяли, будто он высокомерный. Это не так. Просто всегда сосредоточен, думал о деле, а остальное казалось ему ерундой. Весь в мыслях, далеко идущих планах. Но мне — сама не знаю, каким чудом, — однажды удалось его рассмешить. В тот раз он приехал к нам с Ларисой, позже она стала его второй женой, но тогда они просто встречались. Рассерженно-огорченно Тарковский посетовал:
— Я удивляюсь на Ларису Павловну. Мы были там-то (назвал мероприятие). Так она весь вечер танцевала с каким-то молодым человеком.
— Знаете что, Андрей? — неожиданно для себя сказала я. — Если б я была влюблена, да еще в вас, то заплатила бы этому парню потихонечку. Чтобы вы забеспокоились, поревновали!
Юра наступил мне на ногу и двинул локтем в бок. Мол, как ты можешь так по-свойски с самим Тарковским?! А Андрей вдруг начал хохотать.
Позже на одном из съездов Союза кинематографистов (Тарковский уже жил в Италии, в изгнании) муж отправил в президиум записку: «Тарковский и Иоселиани — наше национальное достояние. Надо подумать, как вернуть их на родину!» Это был смелый поступок: оба режиссера были в опале. Те, кто их поддерживал, могли тоже впасть в немилость. Однако Юра не из трусливых. А вот президиум скользкой темы испугался: мужу даже не ответили.
Еще в 1968-м на таком же собрании спросили: «Кто считает, что руководство партии правильно сделало, приказав ввести войска в Чехословакию?» Тогда артистов часто заставляли участвовать в политических дискуссиях. Все подняли руки за введение войск. Один Юра проголосовал против.
В 1981 году, снимаясь в фильме «Александр Маленький», муж позвонил мне из Германии: «Кыся, можно я привезу рыжую девочку? Она из детдома, меня папой называет». В его голосе сквозило неподдельное участие, волнение за судьбу чужого ему ребенка. Но приехал один. Сказал огорченно: «Не отдали в Россию!»
Я нарочно оттягиваю разговор на горькую для себя тему. Хотя и понимаю: если уж решила быть откровенной, то отмолчаться не удастся. О том, что у моего мужа роман с художницей по костюмам Татьяной Разумовской, знал весь «Мосфильм». И лишь я была слепа и глуха. Актеры и их окружение, надо сказать, любят почесать языками, посплетничать. Свалят в кучу что было и чего не было. И я пропускала все сплетни мимо ушей. Но подмечала: муж ходил нервный, дерганый. Совсем на себя не похож.
С Разумовской мы были знакомы. Шапочно. Она знала, что я — жена Юрия Назарова. Здоровались. Обычная женщина. Но однажды услышала уже не помню от кого: «А у твоего-то дочка родилась...» И я сдуру вечером за ужином спросила Юру:
— Говорят, у тебя ребенок родился. Это правда?
— Да. Правда.
Врать и изворачиваться не стал, хотя руки у него дрожали, а в глазах стояли слезы. Начал объяснять, что это было похоже на помешательство. И даже мысли не возникало бросать семью. Но я схватила чемодан, побросала туда его вещи: уходи, проживем без тебя! Он, потерянный, с потухшим взглядом, ушел. Сын в девятом классе, старшая дочка в восьмом. Василиса во втором, совсем малышка. Как сообщить им, что с папой мы больше не вместе? От «великого ума» сказала ребятам все как есть. Зря. Надо было скрывать. Не должны дети знать о проблемах родителей.
Особенно переживала Татьяна. Впоследствии у нее обострились проблемы со здоровьем, то и дело стала простужаться. И часто плакала. Сейчас понимаю, что это был фактически нервный срыв. Сама я еле передвигала ноги. Тенью ходила по дому. Даже плакать не было сил. Не ела, не пила. Только курила. Это был ад. Не пожелаешь и врагу.
При этом точно знала: наших детей Юра никогда не оставит, будет по-прежнему помогать. То есть материальных проблем никаких, тут могу не волноваться. Но деньги для меня были делом десятым. Первым — муж. Я понимала, что не смогу без него жить и дышать. Юра вернулся через два дня. Выдохнул на пороге:
— Я никуда не уйду — не могу без вас!
У меня вырвалось помимо воли:
— Так оставайся!
«Родившаяся девочка ни в чем не виновата, — обнимая меня, говорил вечером муж. — Я буду помогать ей. Но с ее матерью — больше никаких отношений». Я очень хотела поверить. Но чувствовала: не все там закончилось. Так и оказалось — года два он жил, по сути, на два дома. Однажды позвонила подруга: «Таня, там будет еще один ребенок».
Снова выгнала. Через неделю соседи сказали, что видели Юру на Киевском вокзале: ночует там. У меня сжалось сердце. И когда он пришел, потерянный и несчастный, опять его простила. Не могла без Юры, просто умерла бы. Сказала себе: «С одним ребенком смирилась и простила — где один, там и два, какая уже разница». И навсегда закрыла эту тему. Поддерживали мудрые мои подруги — Ирочка, Нина, соседки по «мосфильмовскому» дому. Они ничего не советовали. Просто слушали, помогали — тем, что были рядом и я знала, что не одна.
Понятия не имею, почему Юра не остался с той женщиной. Осознает ли она, что чужое брать, крутить роман с мужчиной, зная, что тот женат и есть трое детей, — грех? Не ведаю. Но, может быть, там была ослепляющая, затмевающая все доводы разума страсть? Бог ей судья. Для себя же решила: раз приняла мужа снова, больше ни словом, ни полсловом его не укорю. Если не уходит — значит, хочет быть со мной и детьми. А у меня нет сил расстаться с Юрой, и все тут.
О его измене больше не говорили. У меня отболело. Знаю, что тех двух девочек он удочерил, дал свои фамилию и отчество. И материально всегда им помогал. Но я с ними не общалась никогда. И с их мамой больше не виделась: а зачем нам встречаться, что обсуждать? Сейчас и вовсе стараюсь не думать. С Юрой мы многое пережили. И уже стали как одно целое.
Когда умер мой отец, мама приехала к нам:
— Не могу жить одна. Можно останусь?
Я не успела открыть рот, а Юра уже помогал ей снять пальто:
— Конечно, о чем речь. Наш дом — это твой дом.
Позже история повторилась с его мамой. А у нас с Мариной Стефановной в прошлом был конфликт. Один-единственный за всю жизнь. Когда я узнала о Юриной измене, свекровь позвонила и сказала: «Таня, вы мне как дочь, я целиком на вашей стороне». И вдруг узнаю: она приезжала в Москву и познакомилась с Юриной пассией! Я восприняла это как предательство. Перестала со свекровью общаться, не отвечала на звонки.
Обида длилась долго, лет пять. Потом я узнала, что Марина Стефановна серьезно больна, и подумала: «Юру-то простила. А его мама и вовсе ни при чем». И набрала ее номер, поздравила с днем рождения. Марина Стефановна заплакала. А потом произнесла, очень эмоционально: «Сын поставил меня в идиотское положение! Я считала, Юра от вас уходит. А он передумал и оставил меня в дурах!»
Потом свекровь совсем слегла. Юра спросил:
— Таня, можно мама будет жить у нас?
И я ответила ему его же словами:
— Конечно, о чем речь. Наш дом — это и ее дом тоже.
Она прожила у нас три года, до самой своей смерти.
Иногда думаю: а не совершила ли я ошибку, простив мужу измену? Как же женская гордость? Но читаю новую эсэмэску, которую Юра прислал из Омска (он в свои семьдесят семь по-прежнему мотается с концертами по городам и весям): «А здесь в гостинице перед сном кефир не наливают, как дома бабака...» — и все вопросы отпадают. Юра зовет меня бабакой, а я его дедом. Дед и есть: у нас ведь уже шестеро внуков и четверо правнуков! Мы — родные люди, да и люблю я его.
Порой жалела, что не состоялась как музыкант. Но научилась жить отраженным светом: радостями от Юриных успехов. А еще живу заботами детей.
Наш старший — Володя —работал на «скорой помощи». Потом ушел в малый бизнес. У него сын Федор — экономист, он и сам уже папа.
Таня когда-то снималась в кино. Многие помнят ее по фильму «Однажды двадцать лет спустя». Окончив школу, поступила во ВГИК к Сергею Бондарчуку. Папа не помогал в поступлении. Он всегда поддерживал детей рублем, а про блат и связи говорил: «Помощь обесценивает радость от результата. Пробивайтесь сами — это полезнее!» Но руководитель курса за полгода не пришел ни на одно занятие. Студентов вела его жена Ирина Скобцева, а с ней Таня не сумела найти общего языка.
Рассказывала: «Когда мне нравится, как сыграла, Скобцева говорит: «Не то!» И наоборот, отработаю ужасно, отвратительно, она резюмирует: «Вот видишь — можешь, если хочешь!» И дочка решила бросить институт. У нее к тому времени был роман с Вадимом Курковым, он учился на курсе Сергея Герасимова.
— Что-то твоей невесты давно не видно, — заметил как-то Вадику Сергей Аполлинариевич.
— Да она собралась бросать ВГИК — не сложились отношения с педагогом.
— Пусть приходит ко мне с первого сентября — набираю курс, — предложил Герасимов.
И Таня пришла. Была совершенно счастлива — Сергей Аполлинариевич был великим мастером, от Бога. Вот только по актерской дорожке дочь не пошла. Как-то сказала мне: «Знаешь, я поняла: никогда не стану как Гундарева или Неелова — великой. А быть обычной, посредственной актрисой не хочу».
С Вадиком они поженились, родился сын Ваня. Но через год расстались. Знаю, что это было Таниным решением. Хотя мне зять нравился, обаятельный красавец. Одно плохо — был очень рисковым. Не раз говорила ему: «Нельзя так носиться на мотоцикле — погибнешь!» Вадима не стало в 1998-м (у него была уже другая семья) — попал под машину.
Я помогала дочке с Ванюшкой. Одно время он даже жил со мной. У Тани не хватало времени — были занятия в институте. Как-то я гуляла с малышом, стояла у подъезда. Март, светило солнышко. Я подняла козырек коляски — пусть воздухом подышит внучек. И вдруг солнечный луч упал ему на лицо. Спящий Ванька заворочался, заворчал. Я пыталась передвинуть коляску, но луч не отставал. «Какой нахальный», — подумала я о нем словно о живом. Делать нечего, опустила козырек снова вниз. А через секунду туда рухнула огромная ледышка с крыши дома. Козырек коляски треснул, приняв на себя удар. Не будь его, льдина упала бы на Ванечку. Что могло случиться — страшно подумать. А тут он даже не проснулся. Чудо спасло! Вскоре после этого случая я покрестилась в храме.
Вторым мужем Тани стал Борис Токарев, который еще ребенком сыграл в фильме «Сто дней после детства». Родила дочь Сашу. Снова развелась: с актером трудно. Вышла за бизнесмена. Он очень ее любил, помог вырастить детей. Но уехал в Америку. Звал с собой — отказалась. Сейчас Татьяна одна. С двумя собаками. Говорит на полном серьезе: «Две собаки лучше одного мужа!» Работала в крупной компании, занималась бизнесом. Не нравилось. Теперь в навигационном училище преподает будущим подводникам — не удивляйтесь — театральное искусство. Работа Татьяне по душе. У нее чудесные дети: Иван — врач, дочка Саша — педагог. Сейчас в декретном отпуске, родила второго ребенка. У Саши крепкая семья, замечательный муж Слава, мы очень за них рады.
Василиса — та самая, что Колю Еременко нежно любила, — искусствовед. Замужем за выпускником Бауманского университета, сейчас он занимается малым бизнесом. У них трое детей. Старший — Георгий — студент МГУ, учится на планетолога (представляете?!). Младшему сыну Давиду всего четыре года. Ну и Натуся. Шестилетняя внучка Наташа — наша общая беда. До трех лет не говорила. Пошли к врачам... После многочисленных анализов, осмотров оказалось — аутизм. Она такая красавица! Но что с того? Внучку нельзя оставлять одну. Может съесть кошачий корм, на даче пыталась газ задуть. А если дом спалит?
Василиса и ее муж Виктор пытаются лечить нашу девочку. Два раза в неделю водят в специальный садик на занятия в центр лечебной педагогики. Знакомые советовали израильскую клинику. Но там нас честно предупредили: «Да, у нас очень хорошие интернаты, можно отдать ребенка и не волноваться. Но мы ничего не исправляем — человек просто живет под присмотром всю свою жизнь». И на семейном совете было решено: никаких интернатов!
У Василисы очень хороший муж. Он делает все возможное для нее и детей. Ну а мы с Юрой чем можем, помогаем. Мы — вместе. Все остальное неважно.
«Желтая» пресса часто пишет о романах Назарова. Мол, и сейчас у него есть какая-то дама сердца. Но, во-первых, я не доверяю «желтой» прессе. А во-вторых, что бы ни было — все такая ерунда по сравнению с тем, что пережила тогда, узнав о Разумовской. За несколько лет похудела на тридцать килограммов. Но и эта рана уже не болит.
Юра, правда, прочитав очередную газетную сплетню о нашей семье, разражается потоком непечатной лексики. В переводе на приличный язык: все вранье, была б правда — он бы сам первым честно признался!
Все свои прежние обиды и слезы вспоминаю с улыбкой. Помню, как рыдала в девяностые годы. Юра тогда наотрез отказался сниматься в американской картине. Хотя предлагали поистине бешеные деньги. Но сюжет — клевета на советскую власть. Муж сказал продюсерам: «Никогда не буду играть в этом дерьме!»
Буквально через месяц Всеволод Шиловский предложил ему небольшую роль в своей новой картине, которую ставил как режиссер. Юра читал сценарий дома на кухне. Морщился: «Не нравится!» А меня душили слезы. Дохода никакого. У нас — дети, внуки, больная свекровь, ей нужны лекарства. А муж опять со своими принципами!
Сидела, утирая со щек слезы. Ни слова не произнесла. Юра посмотрел на меня, махнул рукой: «Черт с тобой! Снимусь!»
В американском не стал бы — хоть я целыми днями белугой реви. Но тут — пусть и так себе сценарий, но все же без оскорблений русской истории. Снялся. А гонорар выплатили месяца через три. Но мы же помним, что это было за время. Деньги обесценились. И эти триста тысяч, нужные нам «как ложка к обеду», превратились в триста рублей. Почти копейки! Хотя, конечно, в киногруппе не виноваты, что так вышло.
— Ты поняла? — грозно сказал Назаров, выгребая из кармана на стол эти бумажки. — Не будешь больше лезть в мои дела?
— Не буду, Юрочка.
С тех пор так и поступаю. Думаю: и чего раньше нервничала, суетилась?
Одно время часто переезжали. Постоянно что-то разменивали с доплатой, чтобы выделить выросшим детям отдельное жилье. Даже предложила Юре:
— Давай уйдем жить в Дом ветеранов кино. Там чисто, уютно. Спокойно. А жилплощадь всю детям отпишем, им нужнее.
— Ты, бабака, с ума сошла! — отрезал муж. — Никогда! Оттуда выход один: на кладбище. А мы еще поживем.
Конечно поживем. Было бы здоровье.
Четыре года назад у нас произошло важное событие. Незадолго до того состоялся разговор.
— Сколько горя ты из-за меня перенесла, — сказал, обняв, Юра. — Что я могу для тебя сделать?
Честно призналась:
— Мне бы хотелось повенчаться...
— Хорошо. Но только, пожалуйста, чтобы не было журналистов. А то засмеют — все знают, что я за коммунистов, и думают, будто неверующий.
И мы повенчались в небольшой церкви.
А в прошлом году муж приболел. Гнала его провериться — ни в какую: «Бабака, оставь меня в покое! Сколько проживу, столько и ладно!» Он не любит лечиться. Он любит работать. Его пропеллер требует концертов, съемок — чем больше, тем лучше. Юра вылечился, теперь все хорошо.
Возвращается с работы среди ночи. Я его жду. Пьем чай. Он спросит: «Бабака, что думаешь про Сашу Черного? А то мне тут сценарий прислали...» Даже не просит — требует: «Ты читала — рассказывай!» Хотя сам читает много, но на все времени не хватает.
Стараюсь не сидеть сложа руки. Сейчас помогаю мужу готовить концертную программу к 70-летию Победы. Нашла изумительное стихотворение Бориса Слуцкого «Памятник» — о погибшем защитнике Родины. Моя сестра написала музыку. Юра начал репетировать — и зарыдал. Я ему: «Актер не должен на сцене плакать, когда читает стихи. Плакать должен зрительный зал».
За что люблю Юру? Сама не знаю. Но он для меня все: и любимый, и отец, и сын, и внук — самый, пожалуй, непослушный и хулиганистый.
Недавно на телевидении что отчебучил. Пригласили поучаствовать в какой-то медицинской передаче. Обсуждали лишний вес. Ведущий возьми да спроси у Юры: мол, мужья часто на жен жалуются, что те толстые стали, — как посоветуете худеть? И Назаров, хитро прищурившись, ответил: «Моя жена весила под сто килограммов (это почти правда — рожая Василису, весила сто четыре). Я влюбился в другую. И жена похудела на тридцать кило. Всем мужчинам советую — и удовольствие получите, и результат налицо». Ну и пусть, думаю, шутит. Главное, чтобы ему было хорошо, главное, жив и здоров.
Не раз задавала себе вопрос: если б с самого начала знала, что меня ждет, пошла бы за него замуж? И отвечаю, не задумываясь ни на секунду: «Да!» Радостных и счастливых минут рядом с ним безусловно больше — было и есть, — чем горестных.
Да, с Юрой тяжело: тот еще характер. Но интересно. И уж точно не скучно. Нравится женщинам? Пусть. Говорю себе: это издержки его профессии. Иногда даже гордость берет: до сих пор за ним женщины бегают. А он — мой. Уже пятьдесят четыре года.
Ну а мечтаю о банальном. Чтобы все родные и близкие были живы-здоровы. И чтобы внучка Наташа, наша красавица, однажды подошла к нам и сказала: «Ладно, родители, бабака и дед, я не болею. Пошутила! Все у меня хорошо, а будет еще лучше!»
Если верить в чудо, оно обязательно произойдет, так ведь?
