В мартовском номере журнала «Караван историй. Коллекция» Яна Поплавская рассказала о своем разводе с режиссером Сергеем Гинзбургом. «Совсем не страшная история» — так назвала она свою исповедь. Но бывший муж Яны с этим не согласен. По его мнению, сказка, рассказанная Яной, получилась очень даже страшной. Все должны быть начеку, если по улицам Москвы ходит описанное в ней чудовище!Под впечатлением от прочитанного Сергей впервые решился поведать нам свою версию того, что случилось. И конечно же его история получилась совсем другой...
Я действительно любил Яну Поплавскую. Мне все в ней нравилось. Поэтому и прощал, и пытался «склеить чашку», которая все время падала...
Когда мы только начинали жить с Яной вместе, я, как тысячи мужчин, был уверен, что измену не прощу никогда. Но жизнь иногда заставляет играть по совсем другим правилам… За четыре года после нашего развода я не дал ни одного интервью ни на телевидении, ни в прессе. Яна, напротив, выступала где только можно и рассказывала свои версии нестрашных сказок, от которых, впрочем, лично мне было жутковато. В какой-то момент я окончательно перестал узнавать в них себя... Да и, боже мой, как можно было четверть века прожить с таким чудовищем?!
— А что мешало дать собственное интервью?
— Не хотел. Я люблю свое прошлое… Вы меня года четыре уговаривали? Да? Но не зря говорят: хочешь узнать женщину — расстанься с ней. Наверное, все это было в Яне, но я не видел... Она всегда называла себя максималисткой, гордячкой, придумывала что-то, что возвышало ее над другими людьми. Например, странно использовала слово «интеллигент». Так, как будто это некая принадлежность к сословию, которая дается человеку при рождении. И мы полушутливо-полусерьезно спорили на кухне о том, кого считать интеллигентом, откуда вообще появился этот термин... И может ли наличие высшего образования сделать человека интеллигентным, а отсутствие его — простолюдином?
Я шутил тогда: чтобы считаться интеллигентным человеком, мало носить очки, надо еще плохо видеть... Например, Станиславский уж точно интеллигент, а между прочим, из купцов! Это было в первые годы нашей с Яной совместной жизни. И достаточно быстро слова «интеллигенция» и «плебеи» исчезли из ее лексикона. Теперь же Янин мир снова разделился — на особенных людей и всех остальных. На тех, кто крут, и тех, кто должен. Интересно, к какой категории относит себя сама Яна?..
«Сережа из простой семьи», — как мантру, повторяет Поплавская в своем интервью, подразумевая, что сама-то она из сложной. И какую семью тогда можно считать сложной? По наличию актеров в ней? Чем надо мерить?
В моей большой семье (у бабушки было семеро детей) артистов не было, зато вполне присутствовали военные, дипломаты, инженеры и даже государственные деятели, а наравне с ними существовали и рабочие, и строители, и монтажники-высотники, которые вряд ли считали нашу семью «располовиненной»!
На самом деле, как ни смешно прозвучит, несмотря на разницу в происхождении — эту социальную пропасть, которую видит Яна, детство у нас с ней было абсолютно идентичным, как, впрочем, у всех советских детей. Она рассказывала про свою пятидневку: мама была артисткой, занятость и все такое. Конечно, по другой причине — мама растила меня одна, параллельно получала высшее образование на вечернем и ей было сложно, — но у меня был период точно такой же пятидневки!
Маму мою Яна в своих воспоминаниях почему-то отправила работать на почту. Ах да!.. Она же простая женщина. На самом деле мама институт связи окончила и работала начальником отдела в управлении Минсвязи. Хотя, конечно, это имеет отношение к почте. Но все-таки странно, странно… Зачем трогать пожилого человека, когда для упражнений в беллетристике вроде должно хватать одного меня? Даже если бы мама была уборщицей, я любил бы ее не меньше, это же мама!
— Как же вы, Сергей Владимирович, человек из «простой семьи» и без специального образования, попали в этот порочный мир актеров и режиссеров?
— Не знаю, судьба, наверное. Я человек очень увлекающийся, мне должно быть интересно. Когда-то интересен был спорт, и я не представлял себе жизни без него. Занимался регби и даже дважды становился чемпионом СССР. Но случилось несколько травм, и о большом спорте пришлось забыть. Это было трагедией, я не понимал, как дальше, куда? В театральный кружок меня буквально впихнула учительница математики. Были проблемы с ее предметом, и, чтобы получить «тройку», нужно было поучаствовать в школьной самодеятельности — такое мне поставили условие. Руководили кружком молодые артисты Театра на Таганке. Они и открыли мне мир театра. До этого нас классами в обязательном порядке водили в ближайший к школе Театр мимики и жеста в Измайлове, и я думал, что драматическое искусство — это когда руками машут… Первым спектаклем, который я увидел на «Таганке», стал «Вишневый сад» в постановке Эфроса с Высоцким в главной роли. И все! Как говорят, пропал, заболел. Я пересмотрел весь репертуар, иногда с галерки, случалось, стоя. А потом меня призвали в ряды вооруженных сил. Там я поставил спектакль, за что был премирован командованием отпуском домой. О том, куда идти после армии, вопрос уже не стоял. Конечно, в театральное!
В Щукинском училище меня сразу допустили до отборочного конкурса, а в Щепкинском я шел по турам по порядку, просили поменять репертуар, высказывали замечания… Сейчас я уже все понимаю, а тогда разницы не видел и мучился — куда же подавать документы, в одно или другое? В юности люди легко сходятся, и однажды возле училища мы разговорились с Димой Харатьяном. Мне он казался уже опытным актером (все смотрели «Розыгрыш»), который много знает, плюс студент Щепкинского, у него и спросил, как быть. «Понимаешь, я тоже в «Щуку» хотел, — с видом знатока говорит Харатьян. — Но туда берут только по блату». Детский разговор такой получился. Но я впечатлился и пошел туда, где, по словам опытного Харатьяна, «все честно», — в Щепкинское. Тогда же, во время поступления, я подружился с Лешей Серебряковым, Димой Певцовым. За конкурс мне поставили 3 балла.
Спустя время один человек открыл мне причину той «тройки». «Конечно, официального антисемитизма в Советском Союзе нет, — сказал один из членов приемной комиссии остальным, — но кто из вас представляет артиста Малого театра с фамилией Гинзбург?..» Сочинения в школе я всегда писал хорошо, но так, видно, расстроила меня эта «тройка» за конкурс, что сочинение завалил начисто…
В общем, пошел я в институт культуры — «кулек». Макет декораций к спектаклю, необходимый для поступления на режиссуру, мне, кстати, Леша Серебряков помог сделать. Очень у него такие вещи здорово получались! Проучился в «кульке» год, надоело, да и на жизнь надо было зарабатывать. Устроился монтировщиком в Театр на Таганке, где очень быстро понял, что общение с живыми легендами вряд ли стоит меньше, чем «корочка» о театральном образовании. На «Таганке» тогда царствовали Любимов, Эфрос, Анатолий Васильев. Я наблюдал их репетиции, показывал Васильеву свои экспликации, мог подойти за советом к Эфросу… Подружился с Георгием Бурковым. О нем одном можно целую главу написать! Настоящий человек и большой художник — кстати, тоже из простой семьи.
Интересно с ним было невероятно, я как младший товарищ везде за ним ходил. Иногда Бурков давал мне деликатное поручение — втайне от его супруги сгонять в магазин. Георгий Иванович очень любил свою жену и не хотел ее расстраивать. Но Таня каким-то удивительным образом почти всегда обо всем узнавала и раскалывала меня на раз… То есть я стал этаким тайным поверенным Буркова и постоянным слушателем его увлекательнейших историй. На одном рассказе о том, как Георгий Иванович в театральное поступал, можно целый фильм сделать! Между прочим, семь раз пробовал! Почему-то он полагал, что типаж у него социального героя. И когда на вступительных начинал читать нечто злободневное, послушать набивался полный зал, содрогавшийся от хохота. «Неужели вы думаете, что с такими данными — внешностью и дикцией — вас возьмут в актеры?» — однажды спросил Буркова кто-то из приемной комиссии. Он не обиделся. «Знаешь, — рассказывал мне Георгий Иванович, — иногда я думаю: интересно, а где теперь все эти люди, которые не пускали меня в искусство?» Он учил меня, помогал готовить отрывки. А отношения Буркова с женой меня действительно всегда восхищали. «Вот это любовь! — думал я. — Вот бы мне такую любовь!»
Лику я встретил на вступительных, она тоже хотела учиться на режиссера. И на третий день после знакомства мы подали заявление в загс. Поженились. Родился ребенок. И тут, как часто бывает в юности, очарование и романтика куда-то начали испаряться. Тяжеловато складывалось.
Днем я вкалывал на «Таганке» монтировщиком, вечером шел работать в Студенческий театр МГУ, куда мне помогли устроиться режиссером. Иногда еще подрабатывал натурщиком в Суриковском худучилище, за это неплохо платили, и вроде как тоже искусство. Впрочем, от домашних обязанностей не отлынивал — пеленки Егоркины стирал, гладил, дите укачивал.
Но каждый новый день доказывал, что мы с Ликой — непоправимо разные люди. Плюс возраст дурацкий (обоим было чуть больше 20), когда сначала делаешь, а только потом думаешь… Разбежались. И хорошо, что решились, а то поубивали бы друг друга. Ответственности за сына я с себя не снимал, с Егоркой занимался. Конечно, очень помогала моя мама, забирая его с собой на дачу. Егор рос умным мальчиком. Когда я начал работать в театре Олега Киселева, сын смирно ждал меня в гримерной, пока не заканчивалась репетиция. Как сейчас помню развешенные по гримерке детские разноцветные колготки…
— А потом вы познакомились с Яной Поплавской и, как она рассказала «Коллекции», сделали ей предложение на качелях под разговоры про «Алые паруса»?
— История предложения руки и сердца развернулась через достаточно большой временной промежуток после нашего знакомства. Уже родился наш Клим, и мы жили вместе. И произошло все вовсе не на качелях, а на кухне Яниных родителей. Мы перебирали и чистили грибы. И Яна «строила лица». «Что происходит?» — спрашиваю. «Ничего», — говорит. «Как это ничего, когда я вижу, что «чего»?» — «Тебе показалось». И снова сложная гамма чувств на лице. «Кончай валять дурака, говори, в чем дело!» — уже начал терять терпение я. И тут Яна выдала: «Очень странно… Все мужчины всегда делали мне предложение. Мы с тобой уже столько лет вместе, а ты мне ни разу предложения не сделал!» «Ну я же признавался в любви… — растерялся я. — И как-то не подумал, что надо официально… Ты же про официально?» Яна молча продолжала резать грибы. «Хочешь официально — пожалуйста! Выходи за меня замуж!» — говорю. «Разведись сначала», — ответила Поплавская, вонзая нож в очередной дар леса.
Дело в том, что формально я действительно все еще оставался в браке с Ликой. За развод надо было платить, а денег вечно не было...
— Ее версия про качели лиричнее…
— Еще бы! Но тут выдумка хотя бы оправдана. В период, предшествовавший нашей свадьбе, с романтикой, несмотря на большую любовь, было очень негусто. Адским было то время на самом деле. Неприкаянным. Яна не работала, съемок у нее особо не было, еще и из института выгнали. Мы немного пожили у ее родителей, но нас выперли. С моей мамой тоже не сложилось. Начали кочевать. То у знакомых поживем, то в съемной комнатке на площади Ногина, то снова по родителям... Денег, конечно, не было. Олег Киселев — большой талант, театр его был уникальным, но заработки наши долго оставались очень скромными.
Помню, пошел дождь, мы с Яной пережидали его под аркой, и мимо проехал сверкающий новенький «Мерседес». «У нас никогда не будет такой машины», — вздохнула Поплавская. «Все будет!» — я почему-то верил в то, что сложные времена надо просто мужественно пережить, и жизнь наладится. Хотя иногда даже на продукты не хватало.
На ужин мы покупали одну куриную ножку, на которой варили рис. Курицу отдавали Климу, а сами с Яной ели пустой рис. Вприглядку. И если я бытом был вполне закален, то Яна нередко впадала в уныние.
Поплавскую часто узнавали на улицах. И подходили, и говорили теплые слова. И, конечно, ей хотелось выглядеть звездой! По-человечески я это понимал… Помню, однажды Яна приехала домой страшно расстроенной. Ехала в метро, и на ней было какое-то серенькое невзрачное пальтишко, плохонькие сапожки… «Две роскошно одетые проститутки, пальцы в золоте, уши в золоте, узнали меня и всю дорогу обсуждали, что даже одежды у меня нормальной нет», — поделилась со мной захандрившая жена. «Потерпи, — говорю, — все наладится».
Я бы хотел, чтобы Егор жил с нами, очень хотел. И это было бы правильно. Но к Яниным родителям по понятным причинам я привести его не мог. В комнатке на площади Ногина мы едва помещались. Когда Егорка у нас гостил, спать его укладывали на сдвинутых креслах. Да и что там говорить, своего сына Яна любила больше, что в общем-то естественно. Однажды, помню, привез сумку детских вещей из Голландии, ничего особенного, все по доллару-два, то есть вполне равноценное. Но Яна долго отбирала то, что, по ее мнению, «наряднее», а значит, должно предназначаться Климу.
— Подождите, а как же три года из монолога Яны? По ее словам, после того как мать Егора «подкинула» заболевшего сына к вам в театр, он остался жить в вашей с Яной семье.
— А вот не знаю, откуда эта фантазия! Правда заключается в том, что Лика иногда привозила мне Егора в театр, а сама отправлялась по своим делам. Обычно он в гримерной ждал окончания репетиции, потом мы вместе ехали домой. Так было бы и в этот раз. Лика сына привезла, оставила. Смотрю, а у него жар! Я действительно позвонил Яне и попросил забрать Егора и отвезти к моей маме, потому что он заболел. Насколько помню, они встретились в метро и мама внука забрала.
Егор, конечно, бывал у нас. Иногда гостил несколько дней подряд. Но не могу сказать, что он с нами жил. А когда Лика вышла замуж, за право видеться с сыном и вовсе пришлось судиться! Но там было слишком много сложностей, чтобы пускаться в их описание, история не о том…
1989 год стал каким-то веховым. Мы с Яной поженились. Она восстановилась в институте. И у нас наконец появились деньги! Уникальный театр Олега Киселева набирал обороты, мы были популярны в своей стране, а с 89-го начали активно выезжать за ее пределы — много гастролировали по миру. Сначала были сэкономленные суточные, которые казались громадными. Зачем тратить драгоценную валюту, когда можно взять с собой консервы и прекрасно питаться? Яна давала мне длинные списки: что привезти маме, что — детям, что — для дома… Как я ненавидел эти списки! Но понимал — надо. В Москве же ни черта не было! Даже стельки с собой возил, чтобы не промахнуться с размером сапог для жены. Первым моим, как я считал тогда, крупным подарком любимой стало длинное черное пальто и яркий шарф. Очень Яне шло. Потом начал возить в Москву разную аппаратуру для продажи.
В Голландии мы по контракту три месяца впервые работали не за суточные, а за гонорар. Для советского неизбалованного человека размер его казался фантастическим, и мы сами виделись себе, как минимум, богачами. В Москву получалось вернуться на неделю-две, а потом — в следующую поездку. К концу года слово «гастроли» я, конечно, ненавидел. Но был счастлив, потому что всегда считал — семью должен содержать мужчина. И наконец мне это удавалось. Мы оба, я и Яна, любили маслины. Но стоили они дорого. Так вот теперь мы могли купить в ресторане мешок этих маслин и есть их дома! Шик!
Сотрудничество с Киселевым, которого я по сей день уважаю и считаю своим учителем, закончилось по банальной причине. После гастролей в Канаде нам предложили контракт на полгода. Мы должны были оставить семьи и безвылазно жить там. А Олег уже принял решение не возвращаться в Союз. В общем, часть коллектива его поддержала, я же был во второй, не пожелавшей становиться эмигрантами.
В каждом Янином «послеразводном» интервью в описании того времени я предстаю эдаким рефлексирующим пессимистом, которого надо было постоянно лепить, строгать, вытачивать. Яна будто перепутала все сказки и забыла, что она — не Папа Карло, а я — не Буратино. Кстати, даже такому гениальному столяру, как Папа Карло, для того чтобы сделать Буратино, понадобилось говорящее полено, из обычного получались только табуретки. Но это так… Лирическое отступление.
Я же запомнил тот период как некую безумную карусель — уходили одни проекты, на смену им приходили новые, многие шли параллельно. Сейчас даже не понимаю, как все успевал! Мы, оставшиеся актеры театра Киселева, пытались организовать свой проект. Позже нас пригласили в творческие мастерские при ВТО. В 1990 году Леонид Трушкин позвал меня в первую российскую антрепризу. Мне очень повезло. Мало того, что Трушкин собрал лучших актеров (в постановках участвовали Таня Васильева, Евгений Александрович Евстигнеев), с которыми играть — честь для любого, так еще и зарплата была немаленькой. За один спектакль я получал больше, чем за месяц работы в театральных мастерских. Студенческий театр МГУ был вынужден покинуть, когда уже физически перестал успевать. Но именно там берет свое начало мой долгий роман с телевидением. Как-то в туалете (пардон за подробность, но из песни слова не выкинешь) Студенческого театра столкнулись мы с Лешей Кортневым. «Слушай, Гинз, мы с Пельшем в одной истории любопытной участвуем. Угол тоже с нами, — говорит он. — Присоединяйся!» Так я попал на программу «Авторского телевидения» «Оба-на!»
Возвращаясь к горестным Яниным воспоминаниям, где она сетует, что не помнит дату моего знакомства с Малкиным и Прошутинской, напоминаю — «Оба-на!» у меня началось в 1990-м, а с Кирой Александровной и Анатолием Григорьевичем я познакомился в 1986 году. В рамках молодежной редакции они снимали фильм об андеграунде, в котором участвовали музыканты Сукачев и Галанин, а также театр Киселева в полном составе.
— Еще передачу о театре, насколько я помню, вы с Михаилом Ефремовым делали…
— Это позже было, в 1993-м. А вскоре как логическое ее продолжение появилась моя авторская передача «Видеомикс», куда я предложил на роль ведущей свою жену. У Яны продолжался сложный период — кино почти не снимали, с театром складывалось не очень, не было интервью и фотосессий, что ее сильно расстраивало. Телевидение же к средине 90-х начало развиваться гигантскими темпами, появлялась масса самых разных программ. Очень много всего происходило. Карьера моя пошла в гору очень быстро. Получил ТЭФИ за передачу «В поисках утраченного», стал акционером АТВ, членом продюсерского совета — все это в равной степени означало некоторое признание. Начал снимать рекламу, много рекламы.
А в 1995-м у руководства АТВ возникла проблема с тогдашней звездой передачи «Времечко» Ольгой Грозной. И они, видно, хотели поставить ее на место. Меня пригласил Малкин, у него в кабинете сидели Кира и руководитель программы Лев Новоженов. В общем, они сказали, что на должность ведущей хотели бы позвать Яну. Я пообещал, что мы обсудим это дома. У «Времечка», несмотря на массовую любовь зрителя, всегда был несколько желтоватый налет. И мы с женой сомневались, советовались — стоит ли? В итоге решили, что надо соглашаться, потому что небольшая скандальность еще никому не повредила, главное — в этом не зависнуть. Яна и не зависла. Мы очень хотели второго ребенка, все на свете перепробовали, и наконец выяснилось, что моя жена беременна. Оба были счастливы. Я, когда нам в женской консультации объявили радостную новость, на эмоциях даже автомагнитолу в больнице забыл… А потом случилась беда.
В один из плановых осмотров врач сказал, что «беременность замерла». Есть такой медицинский термин, который означает, что ребенок умирает. Удар был страшным. Яна, выйдя из больничного кабинета, прошептала: «Это ты во всем виноват». Я ничего не понимаю в ремонте автомобилей, никогда этим не занимался, но, когда мы вернулись домой, почему-то пошел к своей машине, открыл капот и простоял так часа два. Я не знал, что говорить, что делать… В чем я мог быть виноват? Списал на то, что жена в ужасном моральном состоянии, у нее шок и она не понимает, что говорит. Меня трясло. Каких усилий стоило выдавить из себя хотя бы несколько фраз! Но я брал себя в руки и привычно говорил, что и это еще не конец, все обязательно наладится. Спасла работа. Леонид Трушкин поставил спектакль «Подземка», куда пригласил и Яну. Я был счастлив. Мы репетировали и на сцене, и дома. Я очень за жену волновался, это ведь было ее возвращение в театр, и мне очень хотелось, чтобы все получилось.
А через полгода, зимой, мы узнали о том, что Яна снова ждет ребенка. Это казалось чудом, чем-то невероятным! Бог дал нам второй шанс, и мы за него ухватились. Беременность протекала тяжело, я жутко переживал за жену — боялся, что неудача может ее убить.
Врачам объявил: если что-то пойдет не так, вытаскивать надо Яну, а не младенца! Метался по Москве, доставал редкие лекарства… Однажды пришлось выпрашивать нужный препарат в роддоме, больше нигде не было, а там отказывали. Встал на колени — и впечатленные моим отчаянием врачи дали лекарство бесплатно… Когда Яна поправилась на 30 килограммов, я продолжал ее любить, уговаривая, что и это — мелочь, вес обязательно придет в норму. Водил в ванную, помогал надевать туфли — в новых габаритах ей многое давалось сложно. Я присутствовал при родах, и сначала родовая показалась мне ну просто застенками гестапо! Потом стало похоже на греблю, когда двадцать гребут, а один самый маленький орет: «Давай! Давай!» Яна была под воздействием лекарств, поэтому не могла говорить фразами, только издавала какие-то нечеловеческие стоны и крики. Я боялся так, как, наверное, никогда в жизни. В какой-то момент датчики перестали показывать информацию (возможно, просто какой-нибудь проводок отошел), и я потерял самообладание. «Делайте что-нибудь!» — орал на врачей. На то, что аппаратура снова заработала, мое внимание обратила Люся, жена актера Виктора Ракова и наша подруга, которая была тут же, чтобы поддержать Яну. Родился наш Никита. Люся — его крестная.
Казалось бы, живи и радуйся. Но вскоре Яна впала в свое любимое уныние. Денег мало, нет того, нет сего, и во «Времечко» меня обратно не берут, я к Малкину и так, и эдак подходила… Ему тогда было нужно, чтобы я взялся за один проект, а я вежливо отказывался. И вот после очередных слез и криков дома: «Денег нет, квартиры своей нет, тебя нет! Я не могу сидеть в четырех стенах!» — пошел к Анатолию Григорьевичу. Они уже решили проблему с Грозной, и Яна им была не сильно актуальна. «Я сделаю то, что нужно вам, а вы возьмете мою жену обратно», — предложил я джентльменское соглашение. «То есть это условие? — улыбнулся Малкин. — Я бы рад, но Яна не в форме…» «Чуть-чуть времени, и я гарантирую, что она придет в форму!» — пообещал я. Меня и самого обижало, когда Яну недооценивали! Я считал это несправедливым, а потом просто начинал рассуждать технически: что надо исправить, чтобы оценили.
— Яна в своем интервью жаловалась, что ее сильно обидела ваша фраза «Посмотри на себя!..»
— Моя фраза «Посмотри на себя» действительно была произнесена, но именно в этом контексте! Как важен этот самый контекст! Я сказал, что Малкин ее возьмет, нужно только напрячься и убрать лишний вес: «Посмотри на себя! Надо не сидеть и страдать, а прикладывать усилия и возвращаться к привычным зрителю габаритам. Давай бегать, что ли, вместе…» Кстати, потом мы много раз говорили с женой об этой фразе, и я объяснял, не упоминая о разговоре с Малкиным, что имел в виду. Но, видно, Яне удобнее верить в свою версию без контекстов…
Малкин выполнил свое обещание — Поплавская вернулась в программу. Мы снова, как и раньше, начали с ней вместе разбирать эфиры, советоваться. Мои проекты мы тоже обсуждали дома, и я всегда считал это нормальным. А с кем еще поговорить, как не с самым близким человеком?
И тут мы подошли к самому главному, на мой взгляд, парадоксу. В интервью Яна очень любит рассказывать, как она карьеру мою устраивала, с людьми знакомила, делала меня. В ходе же домашних скандалов часто звучал совсем другой вопрос. «Что ТЫ для МЕНЯ сделал?» — вопрошала жена. Перечислять, что ты сделал для любимой женщины, глупо, мелочно и не по-мужски. А размышлять, кто на кого оказал большее влияние за проведенные вместе годы, еще глупее.
Впрочем, слушать мое мнение традиционно перестали, как только окончательно воцарились на Центральном телевидении и пришли в себя. В разговоре начали проскальзывать фразы: «Я лучше знаю. Учить меня не надо. Феллини хренов». Впрочем, Феллини, кажется, возник чуть позже, в связи с моим опытом в большом кино...
Я делал передачи для нескольких телевизионных каналов. На ОРТ — программу «Кинематограф», которую вели Яна и Саша Стриженов. Кстати, забавная деталь — вторым режиссером у меня тогда работал сегодняшний любимец международных кинофестивалей Андрюша Звягинцев. С Сашей Стриженовым мы и до этого были знакомы, а тут подружились по-настоящему. Начали вместе отдыхать, выезжали семьями.
И вот однажды приходит ко мне Стриж: «Давай снимем кино. Есть сценарий и человек, готовый вложиться». Я сомневался. Все-таки полный метр снять — не раз плюнуть, а процесс для нас обоих незнакомый. «Это шанс!» — убеждал меня Саша. Для начала я предложил хотя бы попробовать переписать сценарий — на мой взгляд, он выглядел достаточно театральным… Энтузиазма было немного еще и потому, что я порядочно устал. Телевидение — такая штука, которая выжимает из человека всю энергию. Когда пять ночей кряду приходится что-то монтировать, крайне сложно не растерять творческий оптимизм. Однажды сутками монтировал новогоднюю передачу и домонтировался до того, что на Новый год растолкать меня оказалось невозможно — как вырубился в машине, так и не пришел в себя. Со здоровьем тоже было не очень. Незадолго до описываемых событий загремел в больницу с подозрением на ишемию. К счастью, оказалось нервное истощение и немного проблем с сосудами.
И вот Стриж говорит: «Поехали на курорт. Тебя там подлечат, и будем переписывать сценарий». Поехали в Сочи. На самом деле Сочи в феврале прекрасен — отдыхающих почти нет, воздух чистый, атмосфера непривычно умиротворяющая. Я быстро стал приходить в норму, и началась работа.
— По версии Поплавской, вас приходилось чуть ли не как козлика привязывать в номере, чтобы заставить работать.
— Очень неожиданно было прочесть в «Коллекции» про ту поездку в Янином исполнении. Не думал, что она может дойти до такого вдохновения… Почему-то все прогулки с детьми и Катей она превратила в свои «короткие перебежки до пляжа». Какой пляж в феврале? Ведь, насколько я помню, моржеванием Яна никогда не увлекалась.
В общем, я запомнил все несколько иначе. Утром все шли на процедуры, массажи, лечебные ванны, после обеда жены с детьми отправлялись гулять, а мы со Стрижем садились за сценарий фильма «Упасть вверх». Делали мы все вместе. Поэтому когда впоследствии Саша выразил желание тоже быть указанным в качестве автора проекта, я посчитал это справедливым. Стриженов был моим единственным другом и помощником, мы в равной мере ставили этот фильм на ноги: от первоначальных обсуждений до старта съемок и тяжелейшего монтажа.
Идея-то была авантюрная изначально... Голову могли снести на раз. Вместе с Сашей разруливали финансовые проблемы, а там все было по-взрослому: адвокаты, переговоры, больше похожие на «стрелки», — время было таким… Когда я вспоминаю, как мы доснимали последние месяца три, были бы волосы — встали бы дыбом! Кончились деньги, группа разваливалась, исполнители главных ролей не разговаривали друг с другом и даже не желали вместе появляться в кадре. Мне приходилось давать реплики за Женю Сидихина Жене Крюковой, и наоборот… Фильм давался большой кровью. Хотя, может быть, именно это привнесло в него нужные эмоции. Очень помогли друзья, знакомые, отлично сработала моя «рекламная» команда. И все вышло. Зритель принял.
Когда Поплавская узнала, что Стриж — тоже официальный автор проекта, я поимел один из самых чудовищных домашних скандалов. «Лох! Идиот!» достойно заменили в определениях меня как «Феллини хренова». И «даже жизнь не учит таких дураков», как я. И бесполезно было объяснять, что Сашка мой друг и без него проект не состоялся бы вообще, и так далее и тому подобное. На самом деле я заметил, что Яна примерно с середины моих съемок стала очень странной, нервной, раздражительной. То, что она тогда выдавала в «домашний эфир», было круто даже для Поплавской. Я мог бы сломать голову, пытаясь разгадать этот ребус, но был слишком занят фильмом…
Яна не сказала мне, что кто-то доложил ей, будто у меня интрижка с исполнительницей главной роли Женей Крюковой. Все открылось значительно позже. И вот представьте — работа, которая меня совершенно вымотала, а надо еще дописывать монологи, монтировать, и жена, потерявшая всякую адекватность. А потом… Вот — новый поворот. У Поплавской роман с парикмахером! Не хочу вдаваться в грязные подробности, скажу только, что муж, как всегда, узнал все последним — все вокруг были уже сильно в теме. Спросил Яну прямо, и она во всем призналась. С единственной оговоркой, что сей цирюльник появился в виде мести за мой роман с Крюковой. Замечательно. Око за око. Классика жанра, за исключением одной-единственной проблемы, — у меня романа с Женей не было! Она хорошая актриса и очень красивая женщина, о такой сотни мужчин мечтают, и было бы чем гордиться, но кроме дружбы и нормальных партнерских отношений нас никогда ничего не связывало!
Прекратить отношения с Яной сил не хватало.
— Почему?
— Любил ее. И еще потому, что дети, один из которых маленький. Потому, что глупое недоразумение, хоть и с тяжелыми последствиями. И начался ад. Для меня ад.
Был Новый год. Мы поехали к друзьям. Во время празднования у Яны что-то сломалось в телефоне, она разнервничалась. «Дай посмотрю», — предложил я, и у жены случилась истерика: «Не трогай! Я сама!» И я понял, что должен звонить ее парикмахер. Психанул и ушел. А Новый год, и идти в общем-то некуда… Поперся в клуб Sexton, просто первое место, которое пришло на ум, мы там «Ночных волков» снимали. И вот сижу один, выпиваю, думаю, у кого из друзей пожить... Поехал к тем, у кого встречали с Яной тот злосчастный Новый год. У них и обитал какое-то время. Я был убит. Уничтожен. Не мог есть. Не мог спать.
— То есть не у Стриженова жили? А Яна решила, что он вас тогда прикрывал...
— Саша, конечно, видел, что у меня какая-то проблема, но какая именно, не знал. Рассказать даже ему о том, что у моей жены любовник, я не мог. Стыдно.
24 января мне исполнялось 40 лет, в день рождения я был один на съемной квартире, получив сухую эсэмэску: «Поздравляем с днем рождения. Яна. Клим. Никита». Стриж позвонил, и когда я рассказал, что вот такой у меня одинокий юбилей, приехал с Крюковой, и мы все отправились к нашему общему другу Славе.
Месяца три мы пытались все-таки наладить с Яной отношения и как-то объясниться. Не знаю, поверила ли она мне насчет Жени, но мы решили попробовать начать заново. Мне без нее было плохо. И я очень хотел сохранить семью. Но прежде всего надо было оправдать Поплавскую, простить. А как иначе? Есть удивительная женская черта — даже когда она сама изменяет, обвинить в этом мужчину — пара пустяков! «Ты перестал во мне видеть (нужное подставить)… Раньше ты был другим...» Занятно, но как раз об этом мы и делали со Стриженовым фильм «Упасть вверх»…
Надо было представлять картину на фестивале в Италии, и мы с Сашей решили ехать с женами. Время провели замечательно: прогулки по Венеции, праздничный ужин на пароходике… Все деньги спустили! Осталась какая-то мелочь, которую мы в последний вечер потратили на розы для Яны и Кати и уличных музыкантов, аккомпанировавших нам с Сашей, когда мы на русском исполняли серенаду «Как прекрасна даль морская». Кстати, имели успех — собралось приличное количество слушателей, которые решили, что мы с музыкантами — один коллектив.
В общем, стали мы с Яной жить дальше. Казалось, любовь снова вспыхнула и все вернулось на круги своя. Жена по-прежнему работала в программе «Времечко». Я начал недолгое, но невероятно увлекательное сотрудничество с НТВ в общем (делал несколько программ) и с Савиком Шустером в частности. Савика хотелось бы упомянуть особо, потому что «по его милости» я угодил в очень непростую историю. Поначалу Шустер хотел снимать передачу про военные конфликты в Израиле. Мы обсуждали, выпивали, и вдруг в Савике проснулась странная храбрость — он решил поменять место съемки на Багдад, в который только вошли американские войска. «У меня есть знакомый в Al Jazeera, он нам поможет», — смело заявил Шустер.
И мы полетели… Сначала в Турцию, затем в Иорданию, а потом с проводниками до Багдада. Поселились в разных гостиницах. Связь не работала, американцы все разбомбили, у нас был «космический телефон», но и он однажды заглох. Я три дня просидел в гостинице без связи, не знал, что с ребятами, они — что со мной, на НТВ не понимали, что с нами всеми... Когда Яне на канале сказали, что связи с группой нет, она взяла какую-то маленькую неподходящую тряпку и начала тереть ею плитку на полу, параллельно набирая номер моей гостиницы в Багдаде. Мне кажется, это похоже на то, как я однажды стоял под капотом машины… И снова случилось чудо. Вскоре в далеком Багдаде по коридору бежал портье. «Серджио! Тебя к телефону!» — на ломаном английском кричал он. «Кто?» — изумился я. «Жена. Твоя жена!» Невероятно! Каким-то чудом связь починили, и Яна стала первой, кто мне дозвонился! Проговорили мы минут десять. Когда я дозвонился до Шустера, мы просто вопили от радости, что слышим друг друга. Уже возвращаясь, видели огромные колонны беженцев у границы и беспрестанно звонили и звонили домой, счастливые, что выбрались.
Дома Яна устроила мне настоящую головомойку! Все напряжение предыдущих дней она вложила в тот свой крик. И была права. Потому что отговорить меня в самом деле было невозможно. Насколько опасны такие сюжеты, понимаешь, увы, только попав внутрь. А рисковать своей головой, имея троих детей, не имеет права никто!
Я решил отойти от телевидения и заниматься фильмами, как художественными, так и документальными. Последние вполне компенсировали мне жажду к перемещениям — ездил по всему миру, однажды даже делал фильм с участием легенды мировой политики Генри Киссинджера. В общем, все действительно складывалось вполне неплохо. Меня пригласили креативным продюсером в картину «Холостяки», и Яна получила там роль, первую после длительного простоя. Потом был фильм «Рекламная пауза», и жена моя снова вышла на площадку, сыграла одну из главных героинь. Конечно, я не тащил Яну во все свои проекты без разбору… Вот в телефильм «И все-таки я люблю...» взять ее не смог, даже на роль Дворничихи, которая Яне нравилась, потому что категорически не подходила.
Для меня проект был значимым. Я старался делать не просто один из сериалов, а добротный многосерийный телефильм. И, наверное, не зря говорят, что искусство требует жертв… Они были. Съемки двигались к финалу, когда у моей жены случился следующий роман. И снова я выжат как лимон, вымотался… Ну почему именно тогда, когда я наиболее уязвим?! Неужели тяжелые съемки обязательно надо усугубить ситуацией «жена+1»? Природе этого дежавю оставалось только горько удивляться.
Впрочем, как и в предыдущий раз, я узнал об этом последним. Такова, видно, участь всех мужей. По опущенным или бегающим глазкам наших общих знакомых женщин начал смутно догадываться, что супруга опять влипла. Она же не может не похвалиться перед девочками — на 10 лет моложе ее, к тому же диктор (чувствуете прогресс по сравнению с парикмахером?)… Пару раз мне звонил Никита: «Не могу найти маму. Не знаешь, где она?» А я однажды случайно наткнулся на жену в одном дворике и в шутку спросил: «Ты на свидание, что ли, бегала?» Яна тут же обратила все в смех. Поплавская вообще выдумывать умеет виртуозно, видимо, у нее к этому искусству особый талант. Выдумывает с лету, за секунды.
Точки над «i» расставились банально, как в дешевой оперетте. Работы было много, фильм мой близился к завершению, и я, приходя домой, просто валился с ног. Вырубало меня моментально. Яна привыкла к молниеносно засыпающему супругу и не стеснялась в телефонных разговорах. Один такой, слишком откровенный, чтобы остались сомнения, я все-таки услышал.
Яна снова ничего не отрицала, но… Всегда есть какое-нибудь «но», не позволяющее хлопнуть дверью. «Я тебя люблю, — сказала мне тогда жена. — А это… просто так случилось». — «Тогда закрывай эту случайную историю, хорошо?» На том и порешили. Даже на сколь-нибудь бурный скандал сил у меня не было.
Странно, но ко второй истории я внутренне как будто был готов. Переживал, но уже не так глубоко, даже когда понял, что романчик свой Яна вовсе не закончила. Жена, если ей нужно было выйти из дома, привычно выдумывала на пустом месте скандал, в ходе которого вспоминались все мои грехи, и уходила. Приятно, наверное, считать, что ты самая хитрая и никто ничего не понимает… Хотя, может быть, все дело в уровне ее эмоциональности — несло, как кобылу в щавель, и остановить невозможно. Яна то ко мне, то от меня… И качели эти продолжались месяца три. Спорная мысль, но мне иногда кажется, что кто Яну лучше всех похвалит, того она и полюбит. Помните — была детская сказка «Кто похвалит меня лучше всех?» Квартиру я снять не мог — просто времени на это не было, с утра до ночи на съемочной площадке. Яна то у подруги, то у другой подруги… В общем, мы зависли, как компьютер.
Когда съемки закончились, друзья позвали меня за компанию в Черногорию на отдых. Семью я терять не хотел. Поэтому перед поездкой сказал Поплавской: «Подумай. Вернусь — и надо будет принимать решение». Яна понесла какую-то чушь: мол, я решила, я с тобой, просто прямо сейчас его не могу бросить… «Тогда сделай мне подарок. Обещай, что его никогда не будет в нашей квартире!» Взял сумку и уехал.
В Черногории неделю лежал на пляже, ни с кем не разговаривал, никуда не ходил. В себя пришел, только когда друзья потащили кататься на яхте и я часа два нарезал вокруг нее в открытом море круги на скутере. И помогло! Свежий ветер и брызги в лицо сделали свое дело — я будто обнулился. Появилась энергия. И эсэмэски от жены перед отъездом как-то внезапно потеплели. До этого мы перебрасывались довольно сухими сообщениями, а тут началось: «Любимый, мы тебя ждем», «Скучаем» и все такое. Домой летел как на крыльях.
— И как вас встретили?
— Мне Яна сказала, что она закончила свою любовную историю на стороне. Но мальчик-диктор оказался непрост. Начал слать мне мерзкие сообщения. Впрочем, может, дело и не в мальчике вовсе — я же не знаю, что ему наговорила обо мне Яна. По крайней мере о просьбе не водить любовника домой он точно знал. Иначе зачем ему было с садистским наслаждением описывать мою квартиру?.. После очередной эсэмэски «старый урод и муж прекрасной Яночки» я взорвался и, несмотря на свой дряхлый возраст, приехал к нашему мальчику, чтобы «поговорить по-мужски». Морду я ему набил, проще говоря. Наверное, это было не очень правильно, но результативно — писать мне диктор перестал.
Историю эту мы как-то прошли, но в отличие от предыдущей я четко почувствовал, что она — начало конца. Что-то надломилось во мне. Да, мы по-прежнему жили семьей, и я все еще пытался верить в то, что где не хватит сил, там совместные 25 лет удержат нас канатами рядом. Но… Однажды я проснулся с мыслью: все! Накануне случилось очередное мерзкое выяснение отношений, и будто что-то щелкнуло в голове. Я понял, что не злюсь, не завожусь, я вообще ничего не чувствую. Любви больше не было.
Я начал работу над многосерийным телевизионным фильмом «Жизнь и приключения Мишки Япончика». Там познакомился с Настей, и у нас начались отношения. С ней я почувствовал себя совершенно другим мужчиной. Куда-то улетучились все мои «ты должен то, ты должен се»… Я снова вспомнил, как прекрасно состояние страсти, влюбленности. У нас начался роман, я влюбился по уши. И не понимал: как же дальше? Уходить из семьи? Знал, что всем будет больно… Но тогда как?.. Чувство вины я в себе вырастил колоссальное. Думаю, и Яна это почувствовала, заподозрила что-то.
Решил пожить один, разобраться в себе и объявил об этом жене. И действительно жил один. На два месяца и с Настей роман прекратил, чем очень ее обидел. Но это была иллюзия, что я могу отказаться от этих отношений. Вскоре все закрутилось заново. А я по-прежнему не знал, как сказать обо всем Яне, и даже мечтал, чтобы все как-нибудь открылось само собой. И оно открылось. По всей видимости, Поплавская залезла в мой телефон и компьютер, где собрала на тему моей измены целое досье.
И понеслось. Адвокаты. Угрозы. Дурацкие хождения по колдунам. И как итог их «волшебного» сотрудничества эсэмэска: «Ты не поднимешься. Яна+Хидирян». (Только из интервью Яны я понял, что Хидирян — фамилия то ли ясновидящей, то ли экстрасенса. Тогда же недоумевал, что такое это Хидирян и почему я из-за него не должен подняться...) Квартирный вопрос. И прекрасные интервью Яны о том, с каким чудовищем она прожила четверть века. Я же все время похищал детские деньги! Просто выносил из дома, как классический алкоголик! И скандалы Климу за то, что он предал мать, обратившись ко мне в сложной финансовой ситуации. (Кстати, средний сын работает у меня. И со старшим — Егор стал известным музыкантом — сотрудничаю.)
— Подождите, но та «кража детских денег», по поводу которой Яна особенно переживает, — она была или нет?
— Алименты, которые действительно взыскивала служба судебных приставов... Я, кстати, до сих пор их выплачиваю. Оказалось, если, перечисляя деньги на карточку (что я делал регулярно), не указывать идиотскую формулировку «добровольные алименты», их не засчитают в суде. Теперь я это знаю. Мне даже не жаль полумиллиона, которые я перечислил непонятно для кого... Я-то, наивный, полагал, что регулярность платежей и мой уход всего с двумя сумками и машиной должны впечатлять. Ведь все имущество оставил «ограбленной»! Оказалось, маловато будет...
Яна Поплавская в моем сознании разделилась на двух совершенно разных женщин. Есть Яна, которая в прошлом моя жена, моя любовь, и вторая — теперешняя актриса и общественный деятель Поплавская, которую я не знаю и знать не хочу.
Последнего разговора у нас не вышло. «Я не буду бороться за мужчину, слишком мудра», — примерно в таком ключе сказала Яна. А я вот все эти годы боролся за женщину и за нашу любовь! Если мерить жизнь гордостью, тогда и начинать отношения не надо. Сколько настоящей любви погибло из-за упрямой гордости и самолюбия! На самом деле простить можно все, но склеить пресловутую чашку можно только клеем под названием «Любовь». Других вариантов нет. Если же клей высох, мой в данном случае, то и чашка разваливается… Такая вот история.
Благодарим Home Concept, Флагманский шоу-рум в Центре дизайна ArtPlay за помощь в организации съемки
