Всеволод Шиловский: о разделе МХАТа, вине Ефремова и о том, как удивить японцев

В конце ноября не стало актера, режиссера, педагога Всеволода Шиловского. В архиве «7Д» осталось неопубликованное интервью со Всеволодом Николаевичем. В память о народном артисте России мы публикуем фрагменты этого интервью.

«Год 1968-й — труппа МХАТа отправляется на гастроли в Японию со спектаклями «Три сестры», «Кремлевские куранты», «Ревизор» и «На дне». Я, молодой артист и режиссер театра, включен в гастрольные списки. Этому предшествовала такая история. Гениальный артист Василий Александрович Орлов обратился к партнерам по спектаклю «На дне», поставленному еще самими Станиславским и Немировичем-Данченко: «Старые мы уже для этой пьесы. Ну нельзя в 60 играть 20-летнего. Васька Пепел — молодой парень, форточник. Предлагаю ввести подходящий по возрасту состав». Грибов его поддержал, хотя он Луку играл, которому возраст не помеха. И вот Орлов собирает нас, молодежь, и вдруг заявляет мне: «Ты хороший артист — сыграешь Костылева и будешь режиссером в молодой группе!» Я, конечно, очень удивился и растерялся, но не отказался, было интересно попробовать. Начал в общежитии с товарищами репетировать и по кускам показывал спектакль Василию Александровичу. Принимал он восторженно. 

Подошел момент сдавать нашу версию «На дне» худсовету. Без грима и костюмов в верхнем фойе театра мы вышли к «старикам» — партнерам Орлова по спектаклю. Сели Грибов, Раевский, Блинников, Массальский, Тарасова, и мы для них сыграли. Грибов похвалил Орлова как нашего наставника: «Вася, замечательно. Это можно показывать на сцене. Я и сам с ними сыграл бы Луку». Тогда же мы впервые и услышали о том, что намечаются гастроли МХАТа в Японию. И вот встречаю я на лестнице Владлена Давыдова, дважды лауреата Сталинской премии, и народного артиста Петра Чернова. «О, Севуля, — говорят они мне, — привет! Ты нам очень понравился на показе. Как это ты здорово спектакль освежил… Но только учти и не обижайся, в Японию-то, сам понимаешь, поедет наш состав». А я тихо и спокойно им отвечаю: «И вы, ради бога, меня извините, но поедем мы». — «Что-о-о?» Я развернулся и ушел.

Когда — уже в гриме и костюмах — мы сдавали спектакль на сцене, пришли представители Министерства культуры и партийного руководства, и нас очень поддержал секретарь ЦК комсомола по идеологии Александр Камшалов — он потом стал председателем Госкино СССР. Камшалов всех и рассудил, сказав про наш состав: «Они должны ехать».

В Японии очень любят все русское — музыку, литературу, театр. И когда десятилетием ранее, в 1958-м году, МХАТ уже приезжал туда на гастроли, вся площадь аэропорта была заполнена встречающими. «Старики» это помнили. Вот и в этот раз нарядились к выходу из самолета. Сходим на трап, а никто, кроме трех сотрудников посольства, нас не встречает. Что такое? Оказывается, мы прилетели в день победы Советского Союза над Японией. И по иронии судьбы в эти же дни наши войска вошли в Чехословакию. Но на гастролях холодная встреча в аэропорту не отразилась. Перед театром каждый день — толпа желающих попасть на спектакль. Ходили и люди с транспарантами, на которых были написаны лозунги против СССР.

За артистами, разумеется, присматривали сопровождающие, но мы со Славочкой Невинным поздно вечером улизнули в город. Конечно, мы были ошеломлены: глаза болели от света ночных огней и неоновых вывесок. Москва того времени вечерами погружалась во мрак... По-японски мы ничего не понимали, поэтому, зацепившись взглядом за вывеску на английском, уверенно юркнули в подвальчик — это оказался бар. Мой в прямом смысле большой друг Славочка — высокий и тогда еще стройный — всех японок называл «дочками». Сели мы у барной стойки, а там на разливе стоит прехорошенькая миниатюрная японка. Слава ей: «Дочка, поди сюда». И стала она нам наливать виски — понемножку, на донышко бокала. Мы залпом выпиваем. После второй порции Слава поднимает свои большие голубые глаза на эту барменшу и говорит: «Дочка, ты что, краев не видишь?» Она ему что-то мяучит в ответ на японском. А он ей рукой показывает: «Ты наливай-наливай! Доверху!» И тут у нее глазки распахнулись шире, чем европейские. Она, наверное, решила, что сейчас у нее тут будет два бездыханных тела. 

Потому что для японца и один такой бокальчик — много, а нам, молодым русским парням, — слону дробина. Рванули, орешками закусили. Минуту сидим — нужно повторить. А барменши нет, от страха спряталась под стойку. Мы ей: «Алле!» Она выходит, мы командуем: «Наливай». Она понимает, что нас уже не спасти, и обреченно наливает по полной. Мы выпили. И только потянулись за конфетками, чтобы закусить, как услышали за спиной рев и аплодисменты. Оглядываемся, а все посетители бара стоят и аплодируют, и японцы округлившимися глазами смотрят на нас, как на гуманоидов. Мы со Славкой только многозначительно переглянулись и ухмыльнулись — они же, наивные, не знали, что мы всего лишь «разведрота». Что вскоре весь МХАТ пойдет по нашим стопам, в том числе и тяжелая артиллерия — «старики»! Так и случилось, в итоге хозяин бара мхатовцам сделал скидку 50 процентов, потому что японцы собирались смотреть, как русские не умирают.

Из Японии многие, включая меня, приехали с новыми магнитофонами, на которые можно было делать и записи через микрофон. Я тогда жил в общежитии МХАТа, моими соседями были Олег и Люба Стриженовы. Наши окна выходили во двор театра, и, когда мы опаздывали, сигали прямо через окно, чтобы не обходить дом кругом через подъезд. Еще в нашем общежитии жили уборщица Дуся и старенькая женщина Фекла — мама одной из сотрудниц. А был у нас приятель — артист Володя Пешкин с «левитановским» голосом. Я предложил ему: «Вовка, давай похохмим, разыграем наших пенсионерок». И записали мы на мой магнитофон дикторский текст. А ночью вышли во двор и включили на полную громкость: «Дорогие товарищи, сегодня Советский Союз запустил космический корабль с двумя женщинами на борту: полковником Евдокией Петровной Ивановой и майором Феклой Ивановной Петровой. Полет проходит нормально». Приходим утром в театр, а все вокруг только и говорят: «Двух женщин запустили в космос, вы представляете?! А зовут их, как нашу уборщицу Дусю и тетю Феклу!»

А у нас первый отдел был в театре — он же отдел кадров, который возглавлял настоящий полковник. Входит он в буфет: «Сева, можно тебя на минуточку?» — «Да». — «Ты же в общежитии живешь. Вчера ночью что-нибудь слышал?» — «А что такое?» — «Ну, рабочие сцены слышали, как по радио передали, что двух баб из нашего театра в космос запустили». Я говорю: «Дядя Витя, да это розыгрыш, это я придумал». Он выдохнул и начал хохотать. Вот так мы протестировали японскую аппаратуру. А наши дамы ненадолго стали героинями, их потом все встречали вопросом: «Ну как слетали?»

Об Олеге Ефремове и разделе МХАТа

Прежде чем в 1970 году МХАТ возглавил Олег Ефремов, с 1955 года им руководил худсовет из четырех человек: Виктор Станицын, Борис Ливанов, Михаил Кедров и Владимир Богомолов. И если бы корифеи сцены Марк Прудкин и Михаил Яншин не боялись, что главным режиссером может стать их партнер Борис Ливанов — сильнейшая фигура и по-режиссерски, и по-актерски, все могло бы сложиться иначе. Борис Николаевич обязательно пригласил бы в театр молодых режиссеров. И репертуар, конечно, стал бы другим. Потому что репертуар МХАТа на тот момент не соответствовал времени, не был актуальным... Но случилось непредвиденное: за спиной у Бориса Ливанова на квартире у Яншина собрали совещание, где не участвовали люди, очень дорогие мне лично, — мой учитель Виктор Станицын, легендарные Болдуман, Грибов, Кторов, Андровская, Зуева… А это как раз те люди, которые считали, что «варяг» может погубить Художественный театр. Ну и оказались правы. До того как театр возглавил Ефремов, ни у одного человека не было мысли, что МХАТ может развалиться на две части. Борис Николаевич Ливанов, узнав о предательстве коллег, ушел из театра и больше ни разу не переступил порог своего «дома», где прослужил всю жизнь. МХАТ же получил то, что получил…

Олега Ефремова в свое время после Школы-студии не пригласили в труппу МХАТа, и он остался преподавать, а потом создал «Современник». Поэтому приглашение возглавить МХАТ для Ефремова стало настоящим вызовом, искушением! Это ведь психология рода человеческого — триумфально на белом коне въехать туда, куда тебя в свое время не приняли. На неофициальном разговоре со «стариками» Ефремов поклялся, что будет их слушаться, выполнять все требования, не будет ничего реформировать. Впоследствии обещания были нарушены.

Труппа приняла Ефремова на ура — все громко аплодировали. Нового худрука приехала представлять Екатерина Алексеевна Фурцева. Вскоре в верхнем фойе Ефремов с Дорониной начали репетировать «Дульсинею Тобосскую» Володина на музыку потрясающего композитора Олега Каравайчука. Для записи музыки пригласили симфонический оркестр, на это ушли колоссальные деньги. И вдруг дома я включаю телевизор и слышу знакомую музыку из нашей «Дульсинеи...» — идет какой-то старый фильм, и там фоном эта музыка. Звоню Ефремову: «Олег Николаевич, включите телевизор. Послушайте, что Каравайчук написал задолго до «Дульсинеи...». Ефремов выругался и положил трубку.

Первый спектакль Ефремова, несмотря на звездный состав, продержался недолго — получился слабым. Я же к приходу Ефремова закончил репетиции спектакля «Банкрот, или Свои люди — сочтемся». Вызывает меня Олег Николаевич: «Говорят, ты что-то поставил?» Отвечаю: «Да, «Банкрота...». «Старики» спектакль приняли». — «А-а-а. Ну как приняли, так и распримут». — «Почему?» — «Ну я же пришел в театр, теперь должны выходить мои спектакли». И мой «Банкрот...» закрыли. А там были очень большие актерские удачи: потрясающе играли Георгий Епифанцев, Иван Тарханов, Любовь Стриженова… Виктор Яковлевич Станицын сказал мне тогда: «Севочка, пойми, жизнь продолжается». А я переживал очень. Но стиснул зубы и еще 17 лет прослужил под руководством Олега Николаевича и даже выпускал спектакли, которые шли с успехом.

Тот же Станицын дал мне урок на всю жизнь: «Ты можешь любить или не любить человека, но должен быть к нему объективным». Поэтому я должен сказать, что и режиссером, и актером Ефремов был блестящим. Олег Николаевич обладал колоссальным обаянием, под влиянием которого люди были готовы идти в огонь и в воду. Он большой художник с собственным мощным видением мира; человек театра до мозга костей, сказавший свое слово в искусстве. Это объективно так. Но в то же время Олегу очень трудно было перестроиться, встать на новые рельсы самому и тем более — поставить на них такой консервативный организм, как МХАТ. В «Современнике» у Ефремова была труппа в 35 человек, а во МХАТе — 140 и три сцены. Требовалось ставить колоссальные массовые спектакли, чтобы максимально задействовать труппу (кстати, иногда я делал такие спектакли, когда весь мужской состав труппы был задействован. Например, «Волоколамское шоссе» или «Мятеж»). Но Ефремов тяготел к камерности, он тонко чувствовал сегодняшний день, опирался на современную драматургию — и в этом ему равных не было. Советчики науськивали его: «Большая труппа? Сокращай!» А ему, к сожалению, удобно было это слышать.

Я же предлагал другой вариант, говорил об этом на собраниях: «Олег Николаевич, почему у нас один штатный режиссер Шиловский? Почему бы не пригласить на постоянной основе работать в театр сразу нескольких режиссеров?» Если бы мой совет приняли, удалось бы занять всю труппу, и изобретать велосипед не пришлось бы. Но Ефремов выбрал другое: сделать свой маленький театр во МХАТе. Так что, при всех актерских, режиссерских и человеческих достоинствах Ефремова — то, что он сделал со МХАТом, говорит само за себя.

Доронина не удержала театр

Когда Олег Николаевич предложил мне возглавить отбракованную им половину труппы, лишь бы я поддержал его решение, я ответил, что Родиной не торгую. А когда я заикнулся, что готов помочь отвергнутым актерам с постановками — собрать репертуар, Татьяна Васильевна Доронина заявила: «Ну, надо еще Шиловского проверить!» А ведь только что мы с ней закончили работу над спектаклем «Ах, Маня», где она сыграла главную роль. И я уже начал вводить ее в спектакль «На всякого мудреца довольно простоты». Кроме того, именно я отстоял здание на Тверском бульваре для доронинского МХАТа… Но я махнул рукой, оставил эту борьбу и уже на следующий день был в Одессе. Виктор Яковлевич Станицын мне говорил: «Сева, время расставит все на свои места. Только в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе». Да, действительно, жизнь расставила все на свои места, и сегодня это уже очевидно. Эстетика МХАТа никакого отношения не имеет сейчас ни к одному, ни к другому театру. МХАТа имени Горького уже много лет нет на театральной карте Москвы. А в МХТ имени Чехова собраны сливки современного кинематографа — объективно хорошие, известные артисты, но слишком разных направлений — не объединенные одной школой. Конечно, хорошо, когда в кассу очереди и билеты дико дорогие, но при чем тут МХАТ? Помимо выброшенного слова «академический», забыто еще одно важное прилагательное — «общедоступный». Станиславский и Немирович-Данченко задумывали именно общедоступный Художественный театр.

Примирение со Смоктуновским

Во время раздела МХАТа Смоктуновский сказал Ефремову: «Олег, извини, но, если будет плохо, я от тебя уйду к ним». Он был против раздела категорически.

Иннокентий Михайлович Смоктуновский для меня лично — эталон мужества и чести. Я увидел его на сцене задолго до того, как он пришел во МХАТ. В Ленинграде работала такая актриса — Лебзак Ольга Яковлевна, сыгравшая Комиссара в спектакле Георгия Товстоногова «Оптимистическая трагедия». А я дружил с ее дочкой. Приезжаем мы с подружкой в Ленинград, и Ольга Яковлевна говорит: «Слушайте меня, молодежь. Гоша (Георгий Товстоногов) взял в БДТ очень хорошего артиста и поставил на него «Идиота». Я вам достану приглашения на генеральный прогон, сами увидите». Этот актер не приживался ни в одном театре, а Товстоногов увидел его в эпизодах кинофильма «Солдаты», и этого мастеру оказалось достаточно, чтобы пригласить никому не известного артиста в БДТ. Но на генеральном прогоне мы с подругой не впечатлились, сказали Ольге Яковлевне: «Что вы нам заливаете? Артист — никакой: не слышно, не видно…» — «Ну вы засранцы! — сказала Лебзак. — Ничего не понимаете! Я вам достану билеты на премьеру!» И мы через два дня снова пришли в БДТ. Вышел тот же артист. И тут мы онемели, застыли до конца спектакля. А после орали как сумасшедшие, и весь зал с нами орал и неистовствовал — от партера до ярусов.

Когда я годы спустя рассказал об этом уже своему товарищу Иннокентию Михайловичу Смоктуновскому, он расхохотался: «Все правда, Сева! А знаешь, что было после того прогона? Я почувствовал, что мы не соотносимся с Товстоноговым. И написал заявление об уходе. Тогда ко мне пришли Георгий Александрович с Евгением Лебедевым и «врезали» по первое число: «Кеша, не морочь нам голову! Будешь играть как миленький! И, запомни, хорошо будешь играть!» А Товстоногов умел производить магическое впечатление на артистов — он был уникальным педагогом. И Смоктуновский не стал исключением. Так родился великий артист. А до того Иннокентий Михайлович много лет скитался по провинциальным театрам. Мне Георгий Степанович Жженов, который после освобождения из лагеря играл в театре Норильска, рассказывал, что несколько лет в их труппе служил Смоктуновский, никому не нужный. А Жора его приметил, и они подружились. Сейчас никто об этом даже не помнит. Потом Кеша служил в Сталинградском театре, откуда его выгнал главреж, потому что приревновал к жене. А потом был Грозный, откуда усилиями Риммы Марковой Смоктуновский перебрался в Москву в «Ленком». Жил прямо в театре, но своей роли там так и не дождался…

У меня Иннокентий Михайлович снимался в картине «Линия смерти», где его герой убивает моего. С этим фильмом мы ездили в Израиль — показы проходили очень успешно. Кеша тогда взял с собой дочку Машеньку — мы прекрасно проводили время все вместе. А потом у нас случилась размолвка: Смоктуновский еще на этапе репетиций вышел из моего спектакля «Барьер». Я обиделся и перестал с ним общаться. Стою однажды на крылечке МХАТа с актрисой Наташей Вихровой, и выходит Иннокентий Михайлович — у него сломалась машина. Говорит: «Может, подвезете меня?» Я говорю: «Пожалуйста». А ехать недалеко — на Суворовском бульваре он тогда жил. И вот подвезли мы сперва Наташу, она хотела уже выйти, а Смоктуновский остановил: «Наташенька, задержитесь, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы присутствовали при том, что я сейчас скажу. Сева, если можешь, прости меня». Я растерялся: «Ну, ладно… Чего ты?» — «Может, тогда зайдешь к нам с Соломкой (Суламифь Михайловна Кушнир — супруга Смоктуновского. — Прим. ред.) в гости? Пообщаемся…» Вот это, я считаю, поступок! Он всегда был порядочным — у Смоктуновского отсутствовала зависть. Человек с жуткой, трагической биографией — и актерской, и жизненной. Но все же во второй половине жизни Бог ему воздал.

Гурченко удивила всех

Я трижды работал с Петром Ефимовичем Тодоровским. И все три роли в его фильмах — очень разные типажи. Своими пробами я всякий раз убеждал Петра Ефимовича, что могу сыграть и того, и другого. Он удивлялся, но всегда соглашался.

На съемках «Любимой женщины механика Гаврилова» мы подружились с Люсей Гурченко. Мы с ней здорово работали — она хороший партнер. А вот с Тодоровским они разругались в пух и прах. Какая муха укусила Гурченко на тех съемках? Конфликт исходил от нее. За Петра Ефимовича же я готов поручиться головой. Но со временем Гурченко и Тодоровский помирились, поэтому сегодня не стоит даже и вспоминать их размолвку.

Прошло много лет, и вот я выступаю на фестивале Аллы Суриковой «Улыбнись, Россия!». Вдруг со сцены замечаю — в зал входит Люся и садится на мое место в первый ряд. Я заканчиваю свое выступление, а куда идти-то? Подхожу к Гурченко, Люся встает и с улыбкой говорит: «Может, на одно место вдвоем сядем?» Мы расцеловались. Через какое-то время звоню ей: «У меня уникальный фестиваль «Золотой феникс» в Смоленске, посвященный фильмам, которые снимают актеры. Люся, приезжай презентовать «Пестрые сумерки» (Гурченко фактически сама сняла этот фильм, по собственной же идее). «Серьезно? — отвечает Люся. — Я приеду!» Шел 2010 год — последний год ее жизни, но никто этого тогда и предположить не мог. Что Гурченко вытворяла на премьере на сцене — невообразимо! Она перед фильмом подняла весь зал. После показа — опять! Потом мы ей звезду на площади заложили. Люся плакала: «Севка, что ты со мной делаешь?!» Вот каким стало наше расставание с ней…

О молодежи и смысле жизни

При мне ругать молодежь нельзя. Наши внуки родились в другом государстве, нечего их по себе равнять. При наборе нового курса я передаю студентам листочек, в котором примерно 150 отечественных фильмов, обязательных к просмотру. Ребята же не виноваты, что ни телевидение, ни родители не показывают эти картины. Ругать надо тех, кто отнял у молодежи это богатство. И я вижу, как после просмотра студенты зажигаются, начинают фонтанировать. Они соприкасаются с блистательной игрой великих артистов, мастерством лучших режиссеров, композиторов, операторов — тех, кем в свое время мы гордились, чьи таланты покоряли мир. Своей миссией я вижу потратить время, которое отпущено мне Богом, на то, чтобы пробудить у молодежи интерес к отечественной литературе, музыке, живописи, кинематографу, театру — к корням своим. Только тогда могут вырасти интеллектуальные артисты. Но моя задача — вырастить прежде всего Людей, ради этого я и занимаюсь педагогикой. И когда твои студенты, уже выпустившись, продолжают играть дипломные спектакли, которые ты поставил, сохраняют их, покупая на свои деньги декорации, — это наивысшая награда для учителя. Понимаешь, что жизнь прошла не зря».