«Мода меня захватила настолько, что дети ревнуют к ней. Сын говорит: «У моей мамы три ребенка. Первый и самый любимый — это мода, а потом мы». А после второго неудачного брака я четко поняла: мода — это мой муж, любовник, брат, отец. Мое все».
— Лилия, вы и байер, и блогер, и телеведущая, у вас огромная аудитория: кто-то смотрит популярный «Модный приговор» на Первом канале, кто-то подписан на ваши соцсети. К вам прислушиваются не только по поводу того, что носить, но и как жить, — влияние у вас огромное. Как вы к этому пришли?
— Это долгая история. Я шла к такому с детства. Еще ребенком хотела быть полезной. Мне нравилось получать похвалу за то, что делала. Я обожала со всеми дружить и создавать красоту. Все должно быть красивым: дом, двор, улица, школа. Я могла в шесть утра прийти в школу и развешивать гирлянды из листьев. Росла и по сути не менялась: была открытой, старалась всем помогать и радовалась этому. Но в моей жизни наступил черный период, когда я отступила от своей природы.
— Почему?
— Причина — неудачное замужество. Я думала, что это большая и светлая любовь, но ошиблась... Рядом со мной оказался абьюзер, и я не могла из этих отношений выскочить. То, что влипла, поняла буквально через два месяца. Человек стал раскрываться передо мной во всех самых уродливых проявлениях. А я пыталась его переделать. Ничего не получалась, я не могла вылечить больные отношения... При этом занималась высокой модой, и мне казалось, что эту некрасивую сторону моей жизни никто не должен видеть и знать. Чем выше я продвигалась в профессии, тем тщательнее прятала темноту. Стыдно ведь, когда ты в мире фэшен, в котором столько красоты, признаваться, что в семье унижена и раздавлена. Чем ужаснее было дома, тем больше красоты я хватала в работе, наполнялась ею, наполнялась...
Искала новые бренды, привозила их в Казахстан, открывала бутики. На работе мне аплодировали, меня обожали. А вот идти домой было страшно и противно — там я умирала. Это длилось 12 лет. Меня разрывали свет и тьма. Дети недавно сказали: «Ты сейчас выглядишь на 10—15 лет моложе, чем в тот период». Я стремительно старела, и подруги мне тогда об этом говорили. Но они не знали причины. Я старательно скрывала все, что со мной происходит, и никому не жаловалась. Не осознавала, насколько губительно прятать свою боль, а ведь мне было действительно плохо: я не хотела жить и не раз думала о самом страшном... И вот тогда, в самый ужасный момент, влипла в по-настоящему кошмарную историю. Буквально упала на дно и была там полгода...
— Вы попали в СИЗО, но, к счастью, вас оправдали и выпустили на свободу.
— Да, я говорю именно об этом. Было чувство, что все происходит не со мной... Какое-то время себя щипала, колола, мне казалось, что я умерла, попала в ад и меня окружают покойники — так действовало замкнутое пространство. И только когда видела своего сына, который приходил на свидания, понимала, что это действительность... Антон проявил характер, изо всех сил боролся за меня. Он меня подбадривал и рассказывал, как мне хотят помочь люди. Как-то в мой бутик дети привели пожилую женщину с больными ногами, и она обратилась к девочкам: «Я здесь для того, чтобы вы Лилию вытащили. Скажите, что могу для нее сделать?» Таких людей было много... Когда казалось, что выхода нет, один из моих адвокатов вдруг спросил: «Кто такие Лори Родкин и Алла Константиновна Вербер? А кто у вас в Чечне? А в Грузии? У вас там что, родственники?» Я просто ошалела. И это мне вернуло желание жить, бороться, защищаться. Я стала бомбить библиотеку и читать, читать, читать. Начала общаться с женщинами, которые там же сидели.
Кстати, они всегда обращались ко мне очень уважительно и исключительно по имени-отчеству, хотя я ничего не делала для того, чтобы меня уважали, так как была без сил и морально раздавлена. Они просили у меня совета, и я никому не отказывала. И вдруг в один из дней пришло четкое понимание: я неправильно жила, мне нужно открыться и разговаривать с людьми, с миром. И еще я осознала, что тьма с одним человеком — это не беда, если вокруг столько людей, которым ты нужен. А для меня это самое важное. Желание жить победило, и все случилось как случилось — меня оправдали и освободили. Бог, сын, люди вытащили меня оттуда и, естественно, я не могла разочаровать тех, кто в меня верил. Алла Константиновна Вербер, когда мы с ней встретились в Европе, сказала: «Я засыпала и просыпалась с тем, что писала: «Свободу Лилии Рах! Свободу Лилии Рах!» И для меня это было так важно. Ведь мне же до того тьма внушала: «Ты никому не нужна». Шло обесценивание: «Ты никто». А оказалось, все не так...
Из заключения вышла с пониманием, что произошедшее со мной — урок. Закрываясь от людей, я шла не туда. И чтобы это осознала, судьба меня больно ударила — физически заточила в четырех стенах. Я получила жизнь, к которой шла добровольно, и она оказалась ужасной. Поняла, что снова должна стать открытой, не стесняться ничего в себе, в том числе и тьмы, в которую себя загнала. Перестала скрывать проблемы, делилась знаниями и о красоте, и о жизни, помогала людям. Просто вернулась к своему внутреннему ребенку и стала самой собой.
— Я знаю, вы были равнодушны к соцсетям, а потом вдруг в какой-то момент просто по щелчку стали блогером-миллионником. Как это вам удалось?
— С соцсетями получилось случайно. Во время пандемии всех закрыли, а мне нужно было заботиться о команде. Поэтому вышла на страничку и стала примерять вещи на камеру. И после первого же ролика количество подписчиков с 1700 увеличилось до 35 000. Это было что-то невероятное! Я поняла: людям такое нравится. Вдохновившись, стала развивать соцсети. Появились молоденькие девчонки, которые занимались ими. Иногда мы вместе пили чай, и они делились своим женским: то неудачно влюбились, то еще что-то. Я рассказывала о себе и о том, как выбиралась из подобных ситуаций. У меня начался диалог с молодежью, и команда предложила: «Можно, мы будем задавать вам вопросы, а вы — отвечать на них? И выложим видео». Я согласилась, и аудитория стала расти еще стремительнее. Служить людям — мой путь. Когда слышу: «Смотрела вас и вдруг поняла, что со мной происходит. Вы меня уберегли», — я счастлива. Ну как могу быть несчастной?
Да, у меня нет мужчины, я не в браке, но есть двое прекрасных детей, родился внук Дарий. Я купаюсь в любви! Кстати, Дарий уникальный. Ему всего год и семь месяцев, а он знает толк в тканях. Недавно я пришла к нему в шубке, и он будто ослеп от восторга: меня не видит, только ручками деликатно трогает мех. Весь в этих ощущениях! Видимо, Дарий наделен этим талантом чувствовать. А какой он эмоциональный, когда ему что-то нравится! Хохочет как взрослый от удовольствия.
— Вас часто спрашивают, как и почему вы стали ведущей «Модного приговора», и вы отвечаете всегда одно: «Не знаю». Но я, если честно, не верю.
— Не знаю точно, но мне кажется, причина — популярность в соцсетях. На Первом канале меня смотрели, слушали и поняли, что я подхожу.
— В вашу программу приходят женщины со сложными судьбами, и всех нужно не просто переодеть, но и морально поддержать. Какие героини вас больше всего поразили?
— Сложно выбрать. Ну вот один пример: человек рос в детдоме и в итоге благодаря труду создал в своей жизни все, но при этом совершенно забыл о себе. И я это понимаю, сама на стороне подобных женщин, потому что у меня тоже были обстоятельства, когда забыла о себе. Так вот этот порыв прийти на «Модный приговор» за эмоциональной поддержкой — толчок, чтобы вернуться к себе самой. Точка, в которой прекращается падение в бездну и начинается движение вверх. И я этому рада, потому что для меня все женщины, которые приходят туда, — родные души.
Или вот еще судьба: пришла женщина, ребенок которой в 12 лет заболел раком. Муж ее бросил, ей пришлось в одиночку выкарабкиваться. И вот ребенок выздоровел, с главной задачей она справилась, и вдруг поняла, что живая и ей хочется личного счастья. И стилисты работают в полную силу, чтобы показать: Бог каждого создал красивым.
Очень важно, чтобы твой внутренний мир соединился с внешним. Стилист должен найти гармоничный образ, а не просто переделать человека и нарядить в модное. Он должен быть психологом, обязан развиваться: много читать, смотреть хорошее кино, путешествовать, ощущать землю, солнце, дождь, снег. То есть быть чувственным. Предназначение стилиста — помочь человеку найти себя и стать счастливым. Его служение именно в этом. Я довольна, если человек с программы ушел радостным.
— Отдельное наслаждение — смотреть, во что вы одеты. Появилась целая армия поклонников, которые вас копируют.
— Я тщательно выстраиваю свои образы. Думаю, даже если люди меня не услышат, своим внешним видом дам понять, что красота спасет этот мир. Я выбираю свой образ под настроение и под героинь. Когда приходит учитель или врач, у меня сложный образ. Если человек простой профессии — что-то попроще. Когда вижу, что женщина не понимает, что творит, куда летит, и только животная страсть держит ее около ужасного мужчины, а дети совсем заброшены, вообще наряжаться не хочется. И я выбираю деловой стиль, чтобы действительно предстать строгим судьей.
Собираясь на какое-нибудь мероприятие, тщательно продумываю образ и пишу свою историю. Например, надела белый костюм Дрис Ван Нотена, которым сейчас болею, на показ Александра Арутюнова. Там собрались все стилисты, и мне не надо было ничего доказывать... А на Премии Муз-ТВ захотелось подчеркнуть, что я из Азии и преданно люблю ее, поэтому надела платье-комбинацию, босоножки, а сверху накинула купленный в Бухаре антикварный чапан, которому 170 лет.
— Лилия, напомните, куда вы надевали наряд с обнаженной грудью?
— Простите меня за это, я не думала, что грудь настолько открыта. Когда вышла из СИЗО, меня пригласили на ужин BoF (The Business of Fashion, самая престижная премия модной индустрии. — Прим. ред.). И я хотела зайти туда элегантно, незаметно, но очень статусно и показать, что не изменилась — не согнулась, не стала хуже, слабее. И я все тот же байер Лилия Рах из Казахстана, которая делает свое дело в мире фэшен. Мне показалось, элегантное платье от Тома Брауна, которое я приобрела когда-то давно после показа, идеально справится с задачей. Только я совсем забыла, насколько там открыта грудь. Надев его, была в шоке, но взяла себя в руки, потому что понимала: выхода нет. И знаете, все, кто там был, — авторитетные дизайнеры и звезды — делали комплименты. И они были не про грудь. Мне говорили: «Ты блестяще выглядишь! Мы рады, что ты с нами и продолжаешь! Ты такая элегантная, несмотря ни на что!» Я показала, что после страшных испытаний твердо стою на ногах, знаю свою профессию. И главное — я жива!
— Вам многое пришлось пережить, и мне кажется, стойкости вы научились в детстве.
— Да, как говорится, все мы родом из детства. И во мне до сих пор живут запахи, которые я так любила, — полынь, мята, влажная земля. Помню тополиную рощу, которую посадил мой любимый дедушка Мирон. Я туда ходила, чтобы поговорить о сокровенном. Это началось, когда мама занялась торговлей и стала ездить в командировки в районный центр. Она уезжала, а я ее ждала и переживала: вдруг не вернется? Ведь мама — это все в моей жизни. Отца я не знала. Они расстались, когда мама была на шестом месяце беременности. Я панически боялась ее потерять. Представляете, жду до шести часов, а мамы все нет и нет! Это было невыносимо, и я, не знаю почему, бежала к этим тополям. Мне больше не с кем было поговорить, некого попросить. Я обнимала деревья и с ними беседовала.
Шум листвы меня успокаивал, казалось, это какие-то неземные голоса. В конце этой рощицы между двумя тополями была вкопана лавочка. И я бросалась на нее и билась в молитве: «Господи, пожалуйста, пусть моя мамочка быстрее вернется, пусть ничего не случится!» Мне казалось, шум листьев, живой и говорящий, усиливал мою просьбу. Она как будто проходила через них и улетала к Богу. И происходило чудо: каждый раз, когда я молилась, мама возвращалась. И мне казалось, что это место, где Бог слышит меня. Я стала молиться там обо всем на свете: чтобы бабушка была здорова, чтобы умершему дедушке, по которому я тосковала, там было хорошо, чтобы в меня влюбился мальчик, который нравится, чтобы я на отлично сдала экзамен по физике и поступила в пединститут на учителя физики и математики...
— Какой была деревня Песчанка, когда вы там жили?
— Очень симпатичной. Домики как игрушки, ставни и веранды покрашены в разные цвета — зеленый, коричневый, у нас в голубой. На многих домах вился хмель, рядом были ухоженные садики. Улицы широкие. В шесть утра со всех дворов собирали в стадо коров, а вечером после семи их встречали. Красота невероятная была в любой сезон. Например, зимой все в снегу и из труб вьется дымок. Весной потрясающе! Чуть левее от нашего дома, буквально через квартал, начинались холмы, на которых цвели подснежники и купальница. Там была сырость, все устилал мох, а на нем пятнышками были разбросаны камешки. И мне казалось, чем выше я поднимаюсь на холмы, тем ближе к Богу. Вообще, к вере меня привела бабушка. Мы спали в одной комнате, и она каждый вечер молилась.
— Как вас воспитывали?
— Очень жестко. Даже если я заболевала и температура была 38—39, мама отправляла меня в школу. Кроме учебы, я занималась хозяйством: доила корову, кормила свиней и кур, готовила еду, белила и красила дом, подметала двор, копала, сажала, полола и собирала овощи. Я и сейчас все это умею. По пятницам обязательно занималась генеральной уборкой. Помню, как-то во время летних каникул мама отправила меня за грибами с семьями своих знакомых. После того как грибы были собраны, взрослые сели выпивать, а дети бегали, играли. И я вывихнула ногу. В деревню мы приехали поздно, мама очень разозлилась и перестала со мной разговаривать, хотя я была ни при чем, это взрослые расслаблялись. Все происходило в четверг вечером. А в пятницу утром нога опухла, я не могла ею пошевелить, но мама сказала: «Генеральная уборка. Вперед!» Я волочила ногу, еле двигалась, но все убрала. К семи часам вечера она была огромная и сине-бордовая. Тут мама испугалась, схватила меня на руки и потащила к бабушке-костоправу. Та спросила: «Как ты терпела столько?» — «Так у меня сегодня генеральная уборка, надо было дом помыть», — говорю я и плачу. Бабушка маме сказала: «Ты, Маргарита, фашистка! Как ты могла?!»
Но, поверьте, я не считала себя несчастной и послушно делала все, что говорила мама. Когда она работала в магазине, у нее появилась подружка Светлана, которая трудилась на свиноферме, у нас был свиноводческий комплекс, занимавший второе место по Союзу. И вот мама, опять же не знаю почему, отправляла меня помогать тете Свете ухаживать за ее отделением свиней. Это было тяжело, но я все беспрекословно выполняла. Другие дети, насколько помню, этого не делали. И у меня не было никаких претензий к маме. Она сама крутилась на трех работах, могла при необходимости еще и на зерносклад выходить, чтобы спасать урожай, и меня ребенком к делу подключала. Я приносила вечером ей ужин и оставалась помогать. Пока кидала на станок зерно, мама чуть-чуть отдыхала, потом чуть-чуть спала я. С ночных работ возвращались только утром. Я все делала как взрослая и не ждала поблажек: мама сказала надо — значит, надо.
Судьба у нее была тяжелейшая. Не буду рассказывать все, вот только эпизоды. У ее мамы, моей бабушки, было три сына, она их похоронила и сошла с ума от горя. Каждое утро уходила к ним на кладбище. А ее дочь, моя мама, оказалась практически брошенной. Она ходила на поле за колосками, которые остались после сбора урожая, что было строго запрещено, за это могли дать срок. И в итоге ее посадили, но позже... Как-то мама услышала в одном из домов рядом с полем плач. Она туда зашла. Все были мертвы, а по русской печке ползала рыдающая девочка. Мама сняла с себя юбку, завернула в нее ребенка и принесла домой. С этого дня бабушка перестала ходить на кладбище и вся ее любовь ушла к Зине, так звали малышку. Бабушка пришла в норму, девочку удочерила, а мама всю жизнь считала себя нелюбимой дочерью и от этого очень страдала. Она получила психологическую травму...
Когда ей не было и 16 лет, мама переболела тифом. А потом пошла собирать урожай, и ее роскошные волосы замотало в картофелекопалку, живьем содрало скальп. Она была в полном сознании, пока ее 17 километров везли до больницы в бричке, запряженной лошадьми. Врач, который маму там принимал, сказал: «Она не жилец», — и накрыл простыней с головой, как покойника. В итоге его потом за это посадили. А маму очень долго лечили. Около трех лет она лежала в больницах, ей делали пересадки, латали голову. Волос у нее не было, но она каждый день делала «прическу» — прикрывала голову очень красивым платком, а впереди укладывала мои обрезанные детские волосы. Это было жутко. Как я могла на нее злиться и быть к ней недоброй? Зная ее судьбу, разве можно было ответить маме на что-то нет? Она многому в жизни меня научила. В первую очередь дисциплине и тому, что себя не надо жалеть.
— А как же стремление к красоте?
— Стремление к красоте тоже от мамы. Она всегда была очень красивой и модной, носила самые дорогие платья не только на работе, но и дома. У мамы конституция, как у Нонны Мордюковой, и она придумывала и шила облегающие прямые платья безумных расцветок. В халате я ее видела только один раз — в конце жизни...
Наш дом был самым красивым. Мама покупала какие-то невероятные скатерти, у нас были нарядные прикроватники, накрахмаленное до хруста постельное белье. У нее была установка: зимой дома должно пахнуть морозом и ветром, огород в сезон должен быть идеально прополот и полит, а все вокруг — благоухать и радовать глаз.
Нас с сестрой мама одевала лучше других детей. Как-то купила искусственный белый мех и вручную сшила шубки с огромными пуговицами, как у Пьеро. А еще у нас были белые шапочки, мама сама их вязала из пуха кроликов, и белые сапожки, которые она где-то достала. И это в деревне! Хотела нас постоянно наряжать.
— Она видела, что вы попали в этот прекрасный мир красоты и высокой моды и, наверное, была счастлива.
— Я не уверена, что она была от этого счастлива. Мама часто говорила: «Ты очень много работаешь! Так нельзя!» Но я знаю, когда она лежала в больнице, всем показывала журналы, где писали обо мне, и сообщала: «Это моя Лилька!»
— Как произошло волшебное перерождение из учительницы и комсомольского работника в челночницу, примерно понятно, ведь полстраны были челноками в перестройку. А вот как потом вы стали известным во всем мире байером, который занимается люксовым сегментом, я бы хотела узнать.
— У меня был прекрасный коммерческий магазинчик в Талдыкоргане, куда я возила вещи из Москвы. Но потом стало скучно и в голове появилась мечта отправиться в Италию, которую я считала столицей красоты. А страсть к красоте у меня, как вы понимаете, в крови. Вдруг однажды слышу, что туда летит чартер из Бишкека. Я на него попала. И вот я первый раз в Италии! У меня сразу была заявка: мишура из массмаркета меня не интересует, я хочу красивее, лучше, дороже. Итальянцы поняли, что намерения у меня серьезные, и посадили не в общий автобус, который поехал по складам, а в черный «мерседес». Руководитель, который встречал бишкекскую компанию с самолета, сказал: «Мы тебе покажем мир моды». И меня повезли на фабрику «Итьера» в Милан. А чуть раньше были дорогие фабрики обуви.
Довольно скоро в Алматы, куда переместилась из Талдыкоргана, я стала продавать в своем бутике самую крутую обувь и невероятную одежду. Не брала просто джинсы или рубашки, а подбирала модели в соответствии со своим вкусом. Делала выбор интуитивно, по любви, без всякого направления. Это было чистой авантюрой. Как и то, что начала заниматься модой, не зная английского языка. Я до сих пор его не знаю.
— Как же вы налаживали контакт?
— Я изобрела свой личный способ. Чтобы не позориться, никому не позволяла ни в каких модных домах объяснять мне что-то. Всегда просила через переводчика: «Можно, я сама?» Обо мне шептались: «Что за экземпляр появился в Италии? Мы ее не понимаем. Она никого не слушает, делает что хочет. И представляете, не пьет кофе!» Это, возможно, шокировало их больше всего, потому что выпить кофе и пообщаться — священный ритуал для итальянцев. Как вы понимаете, этого общения я как раз и избегала из-за своего нулевого английского... В общепринятые рамки не вписывалась, но меня терпели: всем очень нравилось то, как я выбираю.
Я первой стала ездить не на стоки, а на фабрики. В Аматы привозила уникальный товар: настоящие Roccobarocco, Ungaro, Dolce & Gabbana, Luisa Spagnoli. Ко мне в бутик в центре города, на Тещином языке, потянулись люди со всего Казахстана.
— Еще у вас был представлен Dior, который тогда возглавлял Гальяно. Как вам его удалось заманить?
— Это было 30 лет назад, с Казахстаном тогда в Париже никто не хотел иметь дела. Но я туда стремилась! Ведь все только и говорили, какую потрясающую коллекцию создал Гальяно, и я не могла ее пропустить. Понимая, что сделать заказ мне не дадут, практически чудом добилась встречи с представителями дома, и в частности с влиятельной Селин. Я так тщательно собиралась, что, когда туда шла, на меня оглядывались прохожие на улице. Я появилась в доме в изумрудных ботильонах и таких же перчатках. На мне были сшитые из одной ткани с зеленым, белым и черным принтом брюки, шляпа и пальто. И пальто просто улетное! Двубортное, длинное — по щиколотку, с разрезом, с обалденными пуговицами и поясом с пряжкой. Дополняла образ экстремально короткая стрижка. Смотрелось все смело и харизматично.
Вот так я заявилась на встречу, рассчитывая на эффект, который должна произвести. И Селин оценила мой внешний вид и попросила, чтобы нам с помощницей (это была индианка, пресс-атташе Джона Гальяно) поставили стол. Она позволила мне выбрать вещи, а когда увидела, что я отобрала, сказала: «Все! Мы запускаем ее в дом без проблем». Я сумела в заказе отразить то, что никто из байеров не считывал. Это были не отдельные вещи, а целая история, которая очень точно отражала мысли Гальяно. Поэтому потом мне, а не кому-то другому, дали возможность познакомиться с ним лично. Сначала я была посредником, приглашая дом Dior на Kazakhstan Fashion Week. Гальяно сам не приехал, были руководители дома, и через них я передала ему подарок — красивейший национальный чапан и малахай из чернобурки с хвостом. Мне рассказывали, что он, надев это все, прыгал в доме по столам и говорил: «Я теперь хочу Казахстан! Казахстан! Казахстан!»
Когда Гальяно делал следующий показ, у него было требование познакомить меня с ним. В конце к нему выстраивается огромная очередь людей из разных стран. И тут пресс-атташе Гальяно вместе с Селин берут меня за руки и тащат через всю эту толпу к нему в кабинет. И он говорит: «Это она и есть?» Мы стоим, жмем друг другу руки, и Джон спрашивает: «Коллекция-то тебе понравилась?» И я начинаю прыгать и говорить: «Бомба! Бомба!» — так выражала свои эмоции. Он тоже стал прыгать! Оба держимся за руки и орем как ненормальные: «Бомба, бомба!» Мы обнимались и целовались, будто сто лет знали друг друга. Он был потрясен, как точно я его почувствовала. А я была без ума от того, как он сочетает шелк и степную лису, украшая подол юбки, и от бурятских черевичек, которые делает из меха. Все это у меня есть. Он творил невероятное, фантазийное, безумное, улетное. Я-то привыкла к чему-то лаконичному, архитектурному, как у Джанфранко Ферре. Ценила такое и ценю до сих пор, но Гальяно — гениальная противоположность. Это для меня было знакомством с новой формой искусства. Я не смотрела на цены. Привезла в Казахстан брюки, которые стоили почти как квартира на окраине Алматы. Это был риск на грани безумия, но люди оценили и стали покупать!
Я влюбилась в Гальяно в одно мгновение. Сработала эмоция, когда ты энергетически цепляешься за что-то, с тобой неразрывное. В моей жизни не могло не быть Гальяно. Я родилась для того, чтобы с ним встретиться.
— А с кем вы еще должны были встретиться?
— С Джанфранко Ферре... У него был очень необычный шоурум — рейлы с одеждой стояли на расстоянии двух с лишним метров от стены. Байеры никогда не встречались с Джанфранко, он к ним не выходил. Но, как оказалось, помещение было с секретом. Ферре видел абсолютно всех — он наблюдал за нами из-за этих рейлов. Следил, что происходит, как люди заказывают, как реагируют на его одежду. И представляете, меня заметил! Вдруг в один прекрасный день его помощники мне говорят: «Синьор Джанфранко узнал, кто вы и откуда, и хотел бы задать один вопрос: почему вы выбираете самые дорогие ткани?» Я как дура разревелась и говорю: «Потому что как потрогаешь эти ткани, невозможно им потом изменить и взять что-то подешевле». Этой своей фразой я завоевала особое отношение Джанфранко Ферре, он меня стал приглашать на свои званые ужины для избранных, которые устраивал в конце сезона. Там было 20—25 человек, совсем ограниченный круг.
И еще важный момент. На его показах у меня было строго отведенное место — в первом ряду, третье справа от начала показа. Когда он, всегда такой невозмутимый, шел мимо, обязательно делал легкий поклон в мою сторону. Однажды поклон оказался ниже, чем обычно, и я расчувствовалась до слез. Вообще, я очень эмоциональная. Понимаю, что часто выглядела нелепо, но не могла сдержаться, настолько была потрясена тем, что стала частью волшебного мира красоты...
Когда умер Джанфранко Ферре, я обезумела. Помню, как после показа долго сидела в совершенно пустом зале. Плакала страшно. Не могла людям простить, что не встали, не почтили минутой молчания. На следующий день зашла в шоурум и очень быстро заказала абсолютно все, что там было. Коллекцию он не доделал, и мне в какой-то момент показалось, что от меня что-то прячут, что я этого уже никогда не увижу. У меня случилась истерика, меня отпаивали лекарствами...
И конечно, для меня личной трагедией стал уход из жизни Александра Маккуина. Мы с Джованни, его директором по продажам, когда я приехала в шоурум, плакали навзрыд. Была распродажа последней коллекции Маккуина, и Джованни три пары обуви сохранил для меня. Рыдая, он говорил: «Смотри, это я для тебя урвал!» Уход этих людей для меня — как смерть близких. Они были гениями, и мы их не уберегли.
— Что отличает гения от обычного человека?
— Искра Божья... Мы их никогда до конца не поймем, только можем потреблять то, что они создают. Такие люди не от мира сего, они все видят по-другому. Каждый из них сверхчеловек, сверхдуша, причем очень ранимая. Им сложно, поэтому гении часто страдают зависимостями и порой рано уходят из жизни. Не могут выдержать, если их не понимают и не принимают. Нам Бог посылает их, чтобы мы стали лучше, а мы их убиваем. Люди всех потребляют: курицу, рыбу. Мы и гениев потребляем. Массы их не понимают. Но есть те, кто принимает и частично понимает, они и становятся проводниками гениев в мир обычных людей.
— Лилия, но вы же это говорите о себе? Вы проводник гениев.
— Я действительно их частично понимаю (они сами так говорят) и то, что могу, несу в мир... Многие меня за это любят... Вот почему среди них Хайдер Акерманн или сестры Олсен? Потому что я их чувствую больше, чем другие байеры. Они знают, что я не спекулянт и в восторге от их работы... Или, например, Ральф Руччи... Помню, один раз я пришла раньше, чем мы договаривались, и он, узнав об этом, расстроился и буквально прибежал. Весь бордовый, глотает сердечные таблетки, чуть не плачет, еле дышит и говорит: «Ну как же так?! Ты зачем пришла раньше?! Я же все рассчитал! Мне же нужно от тебя вдохновение!» И моему сыну Антону, который тогда пришел со мной, он сказал: «Понимаешь, я же питаюсь ее эмоциями! Она нужна мне как воздух. Когда она берет платье и задыхается от восторга — для меня это все!»
— Если говорить о больших художниках, кто на вас еще произвел грандиозное впечатление?
— Жан-Поль Готье, Том Браун, многие... И конечно же, гениальный Йоджи Ямамото! Он вообще эльф, а не человек. Помню, как впервые его увидела. Это было создание, которое тронешь — оно растворится в воздухе. Он взял меня за руки, и я почувствовала его тончайшую теплую кожу, на которой была видна каждая морщинка. В это мгновение меня будто пронзила какая-то неземная энергия. Я тогда физически убедилась: гении созданы Богом... Мы часто встречаемся и в его шоуруме, и на показах. И когда я вижу Ямамото, слезы бегут, ничего не могу с собой поделать. Виделись совсем недавно, я пыталась что-то сказать, но вышло не очень: мычу, плачу, а он мне говорит: «Это любовь... Это любовь...»
Помню и такую картинку. Черный шоурум, люди мельтешат туда-сюда, а он неподвижно сидит за прямоугольным черным столом на стуле, и вокруг него как будто ничего не существует. И сам как призрак — только воздушный контур человека. Черный тренч, старая шляпа с опущенными полями, бледное фарфоровое лицо, седые редкие волосы, тонкая рука, пепельница на столе, сигарета дымится. Кажется, Йоджи сейчас тоже превратится в дым и исчезнет.
— Знаю, у вас уже три года есть собственный бренд Liya Rauch — здесь вы вернули своей фамилии потерянную букву и, можно сказать, восстановили историческую справедливость. Кстати, «раух» с немецкого переводится как «дым». Как вы решились на его создание?
— Я не думала стать дизайнером, но при этом что-то создать хотелось. За 37 лет в профессии миллион коллекций увидела и потрогала, но мне везде чуть-чуть чего-то не хватало: цвета, длинных хвостатых чапанов, халатов, особенных жакетов и тренчей. И вот у меня коллекция примерно такая. Я не делала официальных показов, но иногда выгуливаю свои вещи в «Модном приговоре», на Неделе моды в Париже и вот на нашей с вами съемке.
— Вы с такой страстью рассказываете про моду, что кажется, будто все остальное для вас не так важно.
— Вы совершенно правы. Мода меня захватила настолько, что дети ревнуют к ней. Сын говорит: «У моей мамы три ребенка. Первый и самый любимый — это мода, а потом мы». А после второго неудачного брака я четко поняла: мода — это мой муж, любовник, брат, отец. Мое все. Бывает, так увлекаюсь, что забываю, кто я, где, теряю телефон, не понимаю, что происходит. Это какие-то безмерная безусловная любовь и притяжение... И я счастлива, что сегодня мир фэшен настолько богат, что любой человек может найти для себя что угодно. Но важно не забывать: что бы ты ни носил, модно быть собой.
— Лилия, у вас нет ни ботокса, ни пластики. Я восхищаюсь тем, что, имея возможность что-то в себе изменить, вы остались собой. Это так красиво и умно!
— Я так люблю свои морщинки! Это мои годы, мои чувства и мысли. С детства восхищалась взрослыми женщинами и мужчинами, лет в сорок пять говорила: «Я могла бы влюбиться в 70-летнего». Мне возражали: «Зачем? Что ты с ним делать будешь?» — «Любоваться и наслаждаться его мудростью». Часто я сижу в аэропорту, наблюдаю за зрелыми людьми и фантазирую, какую жизнь они прожили. Это такое бесконечное кино!
— Я не буду о вас ничего додумывать и фантазировать, просто расскажите, как вам удается так прекрасно выглядеть в 63 года. Я так смело называю цифру потому, что вы ее не скрываете.
— Я никогда не ходила в спортзалы, но всегда много двигалась. Каждое утро 20—25 минут занимаюсь цигуном и обливаюсь холодной водой. За лицом ухаживаю дома и перешла с западных люксовых марок на корейскую косметику. Два раза в месяц хожу в салон, где мне делают все процедуры одновременно, в восемь или десять рук. Покраска волос, стрижка, маникюр, педикюр — это занимает максимум три часа... По поводу питания все просто: я слушаю свой организм. Ем в больших количествах овощи и фрукты, когда захочу — мясо и рыбу. Иногда могу съесть мучное — три или даже пять традиционных казахских баурсаков — и, как в детстве, запить их сладким чаем. На ночь клюю салатик и обязательно пью грейпфрутовый сок. Утром у меня стакан горячей воды с лимоном и свежевыжатый сок сельдерея. В течение дня я пью томатный сок с табаско — это дает мне колоссальную энергию. Еще люблю стручки чили и ем их в огромных количествах.
— А чем вы питаетесь в духовном смысле?
— Обожаю путешествия, причем экстремальные. Как вам такой маршрут: прилететь в Усть-Каменогорск, махнуть на снегоходах в сторону Алтая и четыре дня провести в полной изоляции. Недавно я путешествовала по-черному в Монголию: была на пастбищах, жила в юртах, в туалет ходила в километре от стойбища... В Бутане поднималась в монастырь Тигриное гнездо, он находится в 3600 метрах над уровнем моря. Это физически тяжело, но меня вдохновляет, кажется, что начинаю заново жить... А еще я ходила пешком на наше озеро Кольсай — 18 километров туда и столько же обратно, чтобы искупаться в холодной воде. Хозяин гостиницы, в которой я остановилась, чуть сума не сошел, еле меня дождался. А когда пришла радостная и улыбающаяся, сказал, что это невозможно и он был уверен, что меня просто принесут. Не на ту напал! Физические нагрузки меня не пугают.
Еще я обожаю визуальные наслаждения. Я должна видеть природу, то желтеющую, то зеленеющую листву, небо, воду... Мне нужны цветы. Они стоят у меня повсюду — и в бутике, и дома.
Обожаю театры, особенно если там играют любимые актеры. Недавно на сцене «Современника» посмотрела «Матросскую Тишину» с Машковым в главной роли. А потом фильм про Григория Распутина. Невероятная энергия и игра — до слез, до разрыва. Это так вдохновляет!
И я ищу это вдохновение повсюду, я за ним охочусь, как и за красотой. Все обычно ждут каких-то цыган, которые бы пришли и развеселили, но это не работает. Хочешь порадоваться — изучи себя, пойми, что тебе нужно, и сделай это для себя. Не жди, пока принц на коне прискачет или под алыми парусами приплывет и тебе откроет мир.
— Интересно, вы продолжаете диалоги с Богом, которые вели в детстве под тополями?
— Каждый день я разговариваю с ним как с родным человеком. И еще с мамой. У нас осталось много недоговоренного. Если это зима, открываю все окна, мне нужен воздух для разговора. Если лето — нужны земля и трава. Каждое утро у меня начинается с этого.
— Чего вы хотите для себя?
— Еще больше работы. Хочу, чтобы Бог открыл мне новые двери и показал, что я еще могу сделать.
Беседовала Наталья Николайчик
