«Потому что любовь — это бремя, такое счастливое... и такое несчастное...»
И это всегда обязательное пробуждение высокого, и если этого нет — это не любовь. Это собачья страсть.
Эдвард Радзинский
11 мая 1968 года в кинотеатре студии «Мосфильм» было негде не только сидеть, но и стоять. Сюда пришли счастливые зрители, сумевшие достать билет, и вся творческая интеллигенция Москвы. Премьера картины Георгия Натансона «Еще раз про любовь» обещала быть громким событием и особенно интересовала простых людей, ведь власти уже обругали ее. А это было, можно сказать, лакмусовой бумажкой и «знаком качества». Значит, есть там что-то такое, на что стоит посмотреть. Так и оказалось!
Прежде всего, это был один из первых советских фильмов, где есть постельная сцена (современный зритель ее бы просто не заметил — где?). Но оставшаяся ночевать у мужчины женщина, притом что они познакомились только сегодня, по советским меркам точно аморальна. К тому же выясняется, что за плечами героини — непростая история с коллегой ее избранника. Да, и еще один летчик в нее не без оснований влюблен... Заведомо «запретный» сюжет для Госкино, однако заманчивый для неискушенного советского зрителя.
Но главное, что объединило в единодушном интересе к картине совершенно разные, так сказать, слои населения, то, что сама история — про любовь. Сильную, настоящую, роковую, под которую, по словам создателя сценария Эдварда Радзинского, «человек попадает, как под поезд». И никакой светлой перспективы, никакого выхода у главных героев нет. К тому же — еще одно нарушение законов бодрого, радостного кинематографа шестидесятых — хеппи-энда в картине не предусмотрено. Это заставило зрителя не просто выходить из кинотеатра, лузгая семечки, а обсуждать вечерами на кухне: так правда, что любовь — тяжелое бремя? И вообще, за билетами стояли очереди, но половина людей, выходивших после просмотра, говорили, что картина им «не понравилась», главная героиня «какая-то странная» (тут каждый употреблял слово, соответствующее своему воспитанию), явного положительного героя в сюжете нет. Все «с душком». В общем... Надо смотреть еще! И до сих пор смотрим...
«Я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал пьесу о любви»
Чтобы понимать, «в чем проблема» и почему так сложно оказалось пробить сюжет пьесы «где надо» до того, как по ее мотивам была снята картина, надо знать советские времена. Еще один основоположник «советского эротического жанра» Юрий Нагибин вспоминал: «По сюжету фильма, созданного по моей пьесе «Срочно требуются седые человеческие волосы», интимная сцена между героями происходит в полной темноте. И никак не обозначена... Они просто беседуют. А наутро герой Алексея Баталова появляется в расстегнутой рубашке с короткими рукавами. Это вызвало критику на этапе приема картины: «Почему он так вызывающе одет? Что это значит?»
Вот в таких условиях работал и Эдвард Радзинский, тонкий знаток человеческой души, создатель умной психологической прозы для интеллектуалов, явно опережавшей свое время. Но уже был воспитан тот зритель, который готов это воспринимать. Воспитан итальянскими неореалистическими картинами, получившими ход в СССР во времена оттепели, театром «Современник», поднимавшим острые вопросы... Подогретый спорами о ранее вышедшем фильме «Девять дней одного года», также с нравной и неоднозначной героиней в исполнении Татьяны Лавровой.
Так что пьеса «104 страницы про любовь» появилась в 1964 году в «свое» время. Тогда молодой автор и принес ее в Театр имени Ленинского комсомола. История так понравилась, что ее начали ставить, не получив одобрения в верхах. В главной роли — тонкая, умная, ироничная Ольга Яковлева. Ну а потом, как водится, пьесу попытались запретить: пошли комиссии, заседания, закрытые показы для чиновников. Интересно, что именно тогдашний министр культуры Екатерина Фурцева высказалась за пьесу. Она выслушала Радзинского. «Я рассказывал правду, потому что я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал пьесу о любви. О том, как люди попадают в любовь, как под поезд. Потому что любовь — это бремя, такое счастливое... и такое несчастное... И это всегда обязательное пробуждение высокого, и если этого нет — это не любовь. Это собачья страсть, прекрасный сексуальный порыв и прочее. Именно прочее, оттого что Любовь — неповторима», — вспоминал писатель.
После громкой премьеры в Театре имени Ленинского комсомола пьесу ставили в 120 театрах по всему Советскому Союзу. Зрители хотели и были готовы «разбирать» непростые отношения мужчины и женщины. Тем же позже прославилась и «Скамейка» Гельмана (тоже, кстати, до сих пор популярная для постановки в театрах). Не стареют эти темы. А тогда, в шестидесятых, то был настоящий глоток свежего воздуха, момент «отпущения грехов». «Так, значит, если я люблю женатого, я не одна такая?», «Так, значит, если я люблю двоих — я не сумасшедшая?», «Так если он покорил меня в первый же вечер — я не гулящая?» Такие мысли проносились в головах советских женщин... Да и мужчинам были любопытны, новы такие характеры. Непонятно, но... интересно.
И все же одно дело показывать неоднозначную пьесу в малых залах театров, а другое — снять фильм первой категории (то есть идущий во всех кинотеатрах и в столицах) на такой сюжет. Георгий Натансон, которого вдохновила пьеса Радзинского, положил много сил на то, чтобы «пробить» картину. Он уже претерпел от критики на недавно вышедшую «Старшую сестру», где одна героиня отказывалась от хорошего жениха, а другая крутила роман с женатым. И прошел все сложные этапы работы с непростой по характеру актрисой Татьяной Дорониной. Но как только звучало название известной уже пьесы, двери закрывались: «Поставьте что-то другое, не аморальное». В результате режиссер получил одобрение заместителя министра кино, лично пообещав, что никакой пошлости в этой картине не будет. Начали готовиться к съемкам. То, что главную роль сыграет Доронина, было понятно — она и познакомила Радзинского с Натансоном, и уже играла эту роль на сцене БДТ. А вот с главным героем было неясно. Сначала пригласили Высоцкого, который был также кинооткрытием тех лет. И стало понятно, что он хорошо прошел пробы. Даже сняли с ним несколько эпизодов, но... Высоцкий с Дорониной творчески не совпали. Не хватало тонкости, не было той гармонии, когда зритель ясно видит: эти двое — есть одно целое. Энергичная, волевая психофизика Высоцкого разбивала тонкую игру Дорониной... В результате пробы прошел Александр Лазарев, который мог быть и волевым, и где-то деспотичным, и чутким. И страстно любящим, обожающим, растворяющимся в своей партнерше... А главное, он точно попал в «идеальный» типаж конца 60-х годов — энергичный умный ученый, который ставит работу на первое место. А когда в его жизнь приходит любовь, сначала не понимает, что ему с этим делать.
Позже режиссер высказывал в интервью мысль, что Лазареву и Дорониной так хорошо удалось создать образ, потому что оба они в жизни целомудренны. В интимных сценах с ними пошлости действительно никогда не было. Вот, например, как, по воспоминаниям режиссера, снималась та самая «постельная сцена». «Стояла кровать, устеленная белоснежным одеялом, и ширмочка, куда вошла Таня, разделась, вышла и легла в постель в одной рубашоночке. Лазарев стоял наготове, в рубашке и в брюках. И вот Саша чуть поднимает одеяло и говорит: «Татьяна Васильевна, подвиньтесь, пожалуйста». Танечка немножко подвинулась, и Саша в брюках и ботинках пытается лечь. Я ему тихо подсказываю: «Брюки хоть сними...» Саша был очень волевым по роли и очень стеснительным в жизни и наотрез оказался раздеваться». Стеснительность эта была понятна: имя Татьяны Дорониной в те годы уже гремело, а Лазарев был не очень известным актером. Несмотря на то что после выхода картины стали ходить слухи об их романе, на самом деле он ее называл только по имени-отчеству. И относился с уважением и благоговением, даже как к чему-то высшему, как к божеству. Да многие в те годы так относились к Дорониной! Причем мы сейчас говорим не только о зрителях, но и о коллегах. На нее реагировали как на инопланетное существо, которое помогает отстраниться от унылой советской действительности. Такие люди были крайне нужны.
«Не советская, не прозаичная, не будничная...»
Наверное, сейчас тем, кто не помнит эти времена, уже сложно себе представить, насколько мало было у творческой интеллигенции развлечений, допустим, в середине шестидесятых. Гулять взад-вперед по улице Горького (ныне Тверская)? Слушать стихи у памятника Маяковскому? Пробиться в ресторан ВТО или при гостинице «Пекин»? Но самое крутое — сесть в поезд «Красная стрела», и поехать в Ленинград, «на Доронину». Предварительно достав билеты в БДТ какими-то невероятными способами. Это делали, например, Олег Ефремов и Нина Дорошина и многие другие актеры, ученые, просто зрители. Попасть, скажем, на «Идиота» с Дорониной и Смоктуновским было как сейчас достать билет в Большой на новогоднего «Щелкунчика». Аншлаги были неизбывные — из месяца в месяц, из года в год, пока шла эта пьеса. И на «104 страницы о любви» с Татьяной Васильевной ломились как на что-то новенькое, интересное, современное.
А успех «Старшей сестры» подогрел, подготовил принятие новой картины Натансона. Успех в первую очередь в новизне ее характера. Ну чем, казалось бы, могла потрясти героиня, которая окончила театральный и не могла найти себя в профессии? Избитый сюжет. Но она не ищет личного счастья! Более того — отвергает «нормального» жениха, используя юмор и тонкую иронию, буквально издевается! Сцена, где Доронина показывает жениху западный танец, а потом крутит стулом над головой, у нас в стране такая же классика, как Мэрилин Монро в раздувающемся на ветру белом платье во всем мире. Как бы сейчас сказали, это зашло! Это понятно всем женщинам! Надоело. Хватит! Просто хороший жених — уже не то. Нужен Человек. Личность.
Однако образ стюардессы Наташи, которая не отвергает любимого человека, но и не принимает его, был чем-то более высоким для понимания, но в то же время и притягательным. Кстати, здесь немалую роль сыграла и эстетика, что в картинах Натансона всегда очень важно. Он буквально рисовал героиню светом, как когда-то Калатозов отрисовал Самойлову в «Летят журавли». Во многих сценах у нее профиль Монро. Она изящна, миниатюрна, грациозна. У нее всегда идеальная прическа, хороший макияж. Она стильная! Не советская, не прозаичная, не будничная. Даром что стюардесса... В общем, не из нашего мира! И тут можно любоваться каждой сценой. Она не может найти чашки в квартире главного героя, не знает, как их помыть. Она не в состоянии заварить кофе. Никогда ничего не ест и не пьет в кадре. Не думает о деньгах! Кстати же, независима, не принимает никакой помощи. (Тоже новая тема для советского кинематографа.) Она не боится потерять своего мужчину и говорит ему не приходить на свидание. Но сама приходит. Она не вяжет, не садовничает, не готовит. По утрам мама делает ей морковный сок... Просто фантастика! Такой героини точно еще не было.
Но главное, что героиня Дорониной была, конечно же, не советской женщиной. И это стало ориентиром для тех, кто устал от бравурных отечественных героинь 50—60-х годов и хотел приобщиться к загадочным западным образам. Когда-то не менее стильная и не советская Ирина Мирошниченко рассказывала мне, что, зная французский язык, читала западные журналы. Они были доступны в театральной библиотеке, и там она досыта смотрела на француженок-актрис, стараясь перенять их стиль. И получилось ведь! Доронина точно зарубежным кино не увлекалась, она сама была загадка. В жизни очень разумная, очень четкая, организованная, в кино умела создать образ такой француженки. Это было так притягательно, так инопланетно...
И конечно, зрители путали образ Дорониной с нею самой. Вот как Татьяна Васильевна вспоминала о периоде славы после выхода картины: «Когда вышел фильм «Еще раз про любовь», то дома не смолкали телефон и звонки в дверь. По улице за мной шла толпа. У театра тоже толпа. Просили автографы, дарили кружки, медвежат... Я многое сохранила. Это куда ни шло, но был момент, когда я в «Братьях Карамазовых» выходила на поклоны с величайшими артистами, а из зала раздавалось: «Дорониной браво и всем остальным тоже».
Вот это было постыдно. На улице я закутывала лицо, убирала светлые волосы, потому что они были ориентиром, надевала черные очки. И вот таким детективным персонажем двигалась от дома к театру.
И что вы думаете? На следующий день мне дарили фотографии, где меня держал за руку незнакомый мужчина. Монтаж. Это совсем не умиляло. Но количество новорожденных Татьян в то время превысило все пределы. У меня был целый альбом присланных снимков малышей, которые начали жизнь благодаря фильму «Еще раз про любовь»...
Но самое главное, что, наверное, сделало успех фильма, — это новая интеллектуальная проза Радзинского, ставшего мужем Дорониной. Вот именно такая женщина-актриса была нужна для визуализации созданных им образов.
Однажды Татьяну Васильевну спросили, не кажется ли спустя десятилетия ее героиня наивной. «Наивность вообще несвойственна героиням Радзинского, — ответила она. — Наташа — подлинная женщина, умеющая понимать и любить. Сейчас эти красивые качества редки. К нам на курс приходили молодые Вознесенский, Евтушенко, Рождественский. Мы были пропитаны поэзией, а значит, и любовью. Дивные мужчины поколения шестидесятников относились к женщине как поэты. И женщины хотели ответить на это прекрасным чувством, ради которого и стоит жить. Я и до Наташи играла обворожительных женщин. Но чтобы после фильма девушки всей страны обнимались так, как обнимала героя Наташа, — такого не было.
...Я никогда не делала свою карьеру через какие-то угождения. И я была только с теми, в кого влюблялась. У меня были красивые, талантливые, умные мужья. Я благодарна судьбе, потому что фактически с каждым из них я честно отбывала по 7 лет. Не порхала от одного к другому, это все сделано было без страшного греха. Ни с моей стороны, ни со стороны моих мужей не было никаких грехов по отношению к детям. У меня не было детей, и мужчин от детей я не отнимала».
Вот так любила сама Доронина. Честно, преданно. И мужей своих не забывала. Помню, в день ухода ее бывшего мужа, актера, она репетировала во МХАТе. И на репетиции вдруг стала вспоминать о нем: как он работал, как снимался, какой у него был характер. Для нее было потерей и огорчением слышать о его уходе. Она не злорадствовала, не помнила обид, по крайней мере, публично.
Так почему же именно Дорониной в нашем кино удалось создать такой образ? Думаю, это не просто талант. Это энергия, мироощущение, это Волшебство. Оно никуда не ушло до последних появлений, когда артистка выходила на сцену. Я была этому свидетелем. На последних спектаклях во МХАТе она порой играла тяжело, могла и слова забывать. Но КАК поддерживала ее публика! Как несли корзинами, охапками цветы. И всегда она долго-долго держала поклоны, всегда что-то говорила публике. А на ее чтецком вечере я сама видела: как только она вышла на сцену, зал ВСТАЛ и хлопал 10 минут. А она просто вышла. И встречали так, конечно, не только потому, что сейчас прозвучат хорошие стихи. А за все годы хлопали, за все труды — и за всю свою молодость, которую провели с ее неповторимыми образами. В том числе и с ее Наташей из фильма «Еще раз про любовь». И до сих пор смотришь его с надеждой: а вдруг в этот раз все закончится по-другому? Она вернется из рейса, они встретятся, станут жить вместе. Но этого не могло быть. Этого не должно было быть. Мы ведь это все понимаем.
Феномен Радзинского и эффект Натансона
Но неправильно было бы исследовать эту картину, не уделив внимания создателю пьесы Эдварду Радзинскому и режиссеру Георгию Натансону. Если бы кто-то, подобно, например, мне, взялся смотреть фильмы с Дорониной, снятые по сценариям Радзинского, то он мог бы проследить эволюцию развития созданной им Женщины, которая, может быть, опередила реальную жизнь лет так на тридцать или сорок. Именно в начале нулевых (но не в середине и конце 90-х!) женщина могла бы так отвечать на свидании понравившемуся мужчине: «Когда мы увидимся в следующий раз?» — «Не знаю, я завтра улетаю». А помните, как героиня, сидя за столиком в «Комете» и получив «оскорбление» в виде фразы «она (улыбка) у вас довольно глуповатая», сказала с глуховатым недобрым смехом: «Хорошо... Хорошо. Я люблю людей, которые говорят то, что думают». И дальше они принимают решение говорить друг другу только правду. Ну словно бы оба посещали психологические курсы по отношениям!
Герои Радзинского действительно ворвались в кинематограф 60—70-х годов свежей струей именно потому, что они позволяли себе быть не просто не такими, как все. А — и это неслыханно! — разрешили себе быть не положительными, да даже плохими. Сейчас таким никого не удивишь, некоторые даже строят на этом имидж. А тогда, когда все делилось на «черное — белое», «хороший — плохой», это было ново. И эволюцию этой самой Женщины, этой стюардессы Наташи лично я увидела в сериале «Ольга Сергеевна», где главная героиня в исполнении Дорониной уже имеет серьезную профессию — она ученый. И еще позволяет себе любить и так же мучается, но уже препарирует свои чувства четко, жестко. «Вот полюбит вас такая... Ты про нее и думать забыл, а она прет на тебя со своей любовью!» — говорит коллеге. И это в 1975 году! Неудивительно, что, несмотря на нехитрый сюжет и не всем близкие темы научных исследований, сериал тогда притянул к экрану огромное количество зрителей. Слава богу, закончилось все хорошо, и даже был хеппи-энд: плохой мужчина ушел из жизни героини, а хороший — признался в любви. Правда, что она ему ответила, на какое-то время осталось за кадром. И даже лица Дорониной не показали. Что мне, поклоннице прозы Радзинского, говорит о том, что не все там сложилось так просто. А может быть, и не сложилось.
Героиня — взрослая, мудрая, деловая, но... по-прежнему взбалмошная и эмоциональная, спустя почти десять лет после выхода на экраны картины «Еще раз про любовь» была все такая же. Из того же гнезда. Так что совершенно точно, что как минимум половина зрителей, сделавших этот фильм культовым, легендарным, среагировали именно на умное перо Радзинского. Они нашли в кино пищу для ума. Не наставления, не нравоучения, а повод для развития, чего было не так много в те годы.
А чего стоит фильм Натансона «Валентин и Валентина» по пьесе Рощина, где в 1985 году очень своевременно ставится вопрос об отношениях молодежи. Если в 1968-м он спрашивал, может ли незамужняя женщина иметь отношения до свадьбы с неженатым мужчиной (смешно, да?), то спустя 20 лет — допустимо или нет, чтобы у девушки и парня были близкие отношения, когда свадьбы, может быть, вообще никогда не будет? Вот такие смелые вопросы. Но именно это людей и притягивало к экранам. Им не говорят просто: «Это правильно, а это нет», — им позволяют самим думать. Смотри и примеривайся: тебе это подходит? Может быть так, а может — так, решаешь ты. Вот в чем главная прелесть этих фильмов! Но, конечно, у Георгия Натансона не было тех возможностей, что есть у режиссеров сейчас. Все равно он остался легендой советской режиссуры, а почему-то именно в «свободные» времена, кроме картины «Аэлита, не приставай к мужчинам», не создал чего-то, что продолжило бы эволюцию этих героев. Возможно, потому, что герои, «почувствовав свободу», сразу же пикировали в бездну вседозволенности, безнаказанности, пошлости. И играли их уже не такие актеры, как Доронина и Лазарев. Татьяна Васильевна этому новому кинематографу оказалась не нужна (картина «Валентин и Валентина» была одной из ее последних работ в кино). Или этот новый кинематограф оказался не нужен Дорониной. Тут уж как посмотреть.
Анжелика Пахомова
