Мужские слезы… После фильма «Однажды в Ростове» про меня пишут: «Раков уже наплакал столько, сколько не каждая женщина за свою жизнь наплачет».
Но знаете, я помню один cтарый документальный фильм — берут интервью у Олега Табакова и задают ему вопрос: «А вы можете прямо сейчас заплакать?» Пауза — и буквально секунд через пятнадцать у Олега Павловича полились слезы. И это не технический навык. Владея актерской техникой, можно засмеяться. А слезы — совсем другое. Тут нужно подключение каких-то особенно важных моментов из собственной жизни, чего-то реально пережитого.
На роль Владимира Толстопятова из «Однажды в Ростове» у меня не было проб. Когда мы приступали к съемкам, я почитал сценарий и придумал себе образ такого «толстопята». Плечистого немногословного мужика. А потом он то тут поплакал, то здесь всхлипнул. Я режиссера Константина Худякова спрашиваю: «А чего он все нюни-то распускает?» Палыч на меня посмотрел выразительно и говорит: «Такой человек». Я действительно таких героев не играл никогда, и мне было непросто — ведь это не только показать, но и прожить нужно.
Дурачиться я любил с самого детства. Обезьянничал, бабушку свою передразнивал: повяжу платок, возьму палочку и кряхчу, как она. На что моя поддатая родня на даче говорила: «Витька, тебе надо идти в клоуны!» Кстати, клоунов я всегда любил и сейчас очень люблю. В школе я продолжал дурачиться. К учебе особо не рвался, зато рисовал неплохо — смотрел, как рисует мой старший брат, и пытался подражать. В итоге стал редактором стенгазеты в классе. Увлекся дзюдо в восьмом классе, но через год, к сожалению, бросил.
А потом нужно было получить среднее образование, чтобы не попасть в ПТУ. И тогда одноклассница потащила меня в студию при Народном театре в ДК «40-летия Октября» на Рязанке. Я немножко позанимался там и подумал: на артистов же где-то учат, есть институты! И начал про это узнавать. Тогда не было Интернета, информацию приходилось искать самому. Я представлял, как приду в приемную комиссию — и все скажут: «О! Это то, что нам надо!» В итоге я явился на отборочный тур после школы, показался.
Мне хватило одного дня, чтобы понять — не готов я никуда поступать и абсолютно никому не нужен. Когда я посмотрел, как другие ребята читают стихи, прозу, мне стало стыдно, потому что сам я был практически «никакой». Год отработал на заводе, параллельно занимался, готовился — и поступил в ГИТИС к Владимиру Алексеевичу Андрееву. Правда, на экзаменах меня попросили поменять прозу и стихи, зато басня «Заяц во хмелю» пошла замечательно.
Когда учеба в институте подходила к концу, пришло время подумать о будущей работе в театре. Мы с однокурсниками создали группу человек из двенадцати и подготовили программу из разных отрывков. Ходили на прослушивание к Эфросу на Таганку. Потом узнали, что в «Ленком» набирают поющих ребят. Девочки сразу расслабились и стали нам просто помогать на показах. По тем временам попасть в «Ленком» — это было что-то совершенно нереальное. Естественно, все мы знали и очень любили захаровские фильмы — и «12 стульев», и «Обыкновенное чудо», и «Мюнхгаузена», и «Дом, который построил Свифт». В «Свифте» даже снялся в маленьком эпизодике мой однокурсник — Юра Наумкин. Он с восхищением рассказывал о Марке Анатольевиче, о том, какая атмосфера царила на площадке.
Нас с однокурсником, как поющих, отобрали на показ к Захарову. Мы пришли с ощущением, что в нас очень нуждаются, — мол, вот они мы! Но оказалось, что вся лестница до третьего этажа снизу доверху заполнена желающими показаться. То есть мы были, мягко говоря, не единственные. Смотрел нас не только Марк Анатольевич, но и Олег Янковский, и Збруев, и Чурикова, не помню, была ли Пельтцер, — я находился в таком состоянии, что некоторые детали стерлись из памяти. Когда дошла очередь до нас, мы показали пластический этюд — сценическую драку — и вокальный номер.
Я пел под балалайку, на которой немножко играл. Но больше всего худсовет поразила именно наша драка «Ковбойские шутки». Дело в том, что мы ее подготовили в институте еще в конце первого курса и за годы учебы неоднократно обкатывали на всевозможных показах. Про нас с Юрой Наумкиным пошли слухи: «Двух ребят уже точно берут — они двигаются как боги». Помню, вышли мы покурить и встретили завтруппой, Арона Михайловича Беликова. Он предложил зайти в кабинет к Марку Анатольевичу, поговорить. Там помимо Захарова сидел еще Паша Смеян. Нам поставили задачу — за пять дней подготовить несколько арий из рок-оперы «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».
В качестве педагога и помощника Захаров представил нам Смеяна. Началась работа, мы за три дня все записали, но я сорвал голос. Это называется — заставь дурака богу молиться... Так хотелось, чтобы все получилось! Смеяна мы очень полюбили, и он за эти три дня к нам сильно проникся. Помню, сидим в театральном буфете, он берет кассету и говорит: «Ну, я пошел. Все будет хорошо». Мы ждали его возвращения, нервно пили чай и сок. Есть не могли — из-за жуткого стресса. Через какое-то время Смеян вернулся и назначил Юру — Смертью, меня — Хоакином.
У нас оставался один экзамен по научному коммунизму, 19 июня мы его сдали, а 20-го уже были зачислены в труппу «Ленкома» и поехали догонять театр, который отправился на гастроли по маршруту Тольятти—Куйбышев—Саратов. Через некоторое время в связи с производственной необходимостью я за три часа ввелся в спектакль — не на Хоакина, а на Ведущего и Таможенника. Накануне Захаров мне сказал: «Смотрите, что делает такой-то артист, завтра будете играть». А там текста очень много. Выручило то, что я хорошо знал «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты», у меня была пластинка, которую я часто слушал. И только спустя два года, в 86-м, я наконец сыграл Хоакина Мурьету и довольно долго его играл, пока спектакль не сняли из репертуара.
В новом сезоне меня почти сразу ввели в массовку спектакля «Именем земли и солнца», а затем возникли проблемы с армией. Я три месяца потратил на то, чтобы от нее откосить. Да, пришлось делать выбор — либо работать в театре, либо два года маршировать по плацу. Я знаю одного артиста из нашей труппы, который рассказывал, как пришел после службы и боялся выйти на сцену. В общем, надо было принимать решение, и я его принял.
Отношения с главным режиссером складывались по-разному — у нас были и светлые моменты, и не очень... Помню определенные этапы и очень важные для меня слова Захарова о том, что мы — единомышленники, одна команда. Я знал, что театр — коллективное творчество, тут не может быть двух режиссеров.
Захаров видел какие-то мои работы и, наверное, обратил на меня внимание, потому что последовало предложение попробоваться к нему в фильм «Убить дракона». Причем я делал пробы не с Сашей Захаровой, а с Ольгой Битюковой. Одна из ассистенток, которая работала на картине, шепнула по секрету, чтобы я не настраивался особо, так как Марк Анатольевич «многого не знает». Существуют, мол, и штатные артисты студии «Мосфильм». То есть всячески дала мне понять, что шансов у меня практически нет.
Потом Сашу Захарову утвердили, а моя роль по-прежнему оставалась вакантной. Недели две я мучился, сидел «на измене». Но потом все-таки утвердили и меня — и это было счастье. Вообще работа на съемочной площадке с Захаровым — незабываемый опыт. Я очень рад, что довелось его получить. Жаль, что фильм несколько обманул ожидания в плане прокатных сборов. Но это было время перестройки, социальных сдвигов — много разных факторов сыграло свою роль.
Вскоре мы начали репетировать «Мудреца» с Инной Михайловной Чуриковой, это была моя первая не вводная работа в театре. Почти параллельно возник фильм Глеба Панфилова «Мать». И я уже было подумал — ну вот оно, мне повезло! Но тот же фильм «Мать», кроме как в Каннах, где Глеб Панфилов получил приз за выдающиеся художественные достижения, широкого резонанса не имел. А в театре я еще лет пять никаких новых ролей не получал... Хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот. Обычно если уж везет — так должно везти по полной. А у меня, напротив, произошел какой-то спад.
Наступил момент, когда в труппу взяли двух артистов, снимающихся в кино, — и сразу несколько человек, в том числе и я, написали заявления об уходе. Нам было обидно — мы же вроде не самые плохие ребята, зачем брать кого-то со стороны? Захаров отреагировал неожиданно — ничего не подписал и вызвал меня «на ковер». Около часа с ним беседовали, он сказал, что не ожидал от меня такого, что видит во мне потенциал, и под конец разговора попросил заявление порвать. Я так и сделал. Больше мы эту тему никогда не затрагивали.
У меня сложились очень теплые отношения с Олегом Ивановичем Янковским, который стал моим покровителем в театре. Он заметил меня еще на первом показе и отслеживал все, что я делаю. Точно так же, как сейчас уже я отслеживаю вновь пришедших молодых актеров. Янковский никогда меня не оставлял, мог что-то подсказать и на любой вопрос дать ответ — серьезный или шутливый. В нескольких картинах я снялся именно благодаря Олегу Ивановичу.
Например, в фильме «Свой крест» Валерия Лонского по повести Трифонова «Другая жизнь». В «Гардемаринах 3», в «Мастере и Маргарите» у Юрия Кары. Именно он рекомендовал меня на эти роли — как я потом выяснил. Так случилось, что в один год, в 2009-м, не стало сначала моей мамы, потом — Олега Ивановича, а потом — и Павла Смеяна, которого я мог бы назвать своим крестным в этом театре и вообще в профессии. Очень тяжелый был год...
А Саша Абдулов стал мне почти как брат — он на самом деле практически ровесник моего старшего брата. Правда, я был совершенно не готов к такому режиму существования, в котором жил Абдулов. И не мог составить ему компанию. У меня к тому моменту уже была семья, ребенок, и пропадать вместе с ним дни и ночи напролет неизвестно где я был не в состоянии. У меня и здоровья столько нет.
Очередное испытание на прочность случилось, когда тот же Глеб Панфилов предложил мне роль полковника Кобылинского в фильме «Романовы. Венценосная семья». Опять вмешалась производственная необходимость... Однажды я не съездил в Канны с премьерой фильма «Мать», потому что отправился играть спектакль в Питер — замены у меня не было. И Марк Анатольевич на мой слабый намек, что хотелось бы все-таки в Канны, сказал: «Викторович, будут у тебя еще Канны!» Правда, их почему-то до сих пор нет. С «Романовыми» история повторилась.
На момент предполагаемого отъезда на съемки в Чехию у меня значилось одиннадцать спектаклей в репертуаре. Захаров посмотрел на расписание и совершенно резонно спросил: «И как?» Я начал отвечать что-то типа: «Туда можно ввести такого-то актера, сюда — такого-то». Он посмотрел на меня с грустью и сказал: «Виктор Викторович, принимайте волевое решение — или в кино сниматься, или в театре работать». Непростой, конечно, выбор, но я его сделал.
— Иногда одна кинороль в карьере актера значит больше, чем годы работы на сцене...
— Все относительно. Можно стать заложником одной роли в кино, и это тоже плохо. А театр всегда дает разнообразие, дает возможность пробовать что-то новое и исследовать себя. Кино, как правило, всегда использует твои уже готовые наработки. Там нельзя экспериментировать. В кино некогда долго искать, осмыслять образ, особенно сейчас. Раньше Панфилов собирал нас, и мы репетировали, разбирали сцены, которые будем завтра снимать. То же самое было и у Колосова, и у Валерия Лонского. Сейчас же серия снимается за пять-шесть дней, ты едва успеваешь прочитать сценарий.
Бывает, снялся в одной роли на заре своей карьеры — и зрители тебя сразу запомнили. Меня в юности популярность не настигла. Когда она наконец пришла, мне было уже довольно много лет — года тридцать три. Я думал — а вот если бы я был молодой? Что делать, когда тебе все вокруг говорят, что ты звезда, весь такой офигенный? Никого не слушать и с головой уйти в работу — вот единственный выход. Иначе люди ловят «звездочку», как говорится. По этой же причине я крайне редко хожу на тусовки. Даже на «Кинотавр» ездил всего дважды.
Один раз был там просто как гость, второй — как участник. Для меня было важно, чтобы со мной поехала моя семья — маленькая дочка и жена. Хотелось вывезти их на море лишний раз. Правда, приходилось все время отслеживать ребенка в номере — чтобы она нормально легла спать. Во время закрытия фестиваля сливают бассейн гостиницы «Жемчужная», прямо в нем накрывают столики, и люди в вечерних нарядах в этом бассейне веселятся и развлекаются. Но мы с женой все равно весь вечер пребывали в некотором напряжении, переживали — как там дочка одна. Дежурили с Люсей по очереди — поднимались ее проведать.
Для меня отдых — это все-таки совсем другое. Мне больше нравится пригласить друзей к себе за город, посидеть в узком кругу. Вывезти сына на море — это обязательная программа, чтобы он покупался, надышался свежим воздухом и не болел осенью и зимой. Меня точно так же в свое время родители вывозили укреплять иммунитет. Люблю путешествовать, и мы это делаем периодически. В прошлом году были в Барселоне и на Мальорке, в этом году решили, что не обязательно ехать за границу, можно побывать, например, в Геленджике. Или в Крыму. Страна наша немаленькая, есть что посмотреть... К тому же у нас имеется загородный домик, там прекрасно — рядом озеро, теннисный корт, волейбольная площадка, мини-футбол, да и за грибами можно сходить.
— Вы всегда с такой нежностью говорите о жене. Как вы познакомились?
— В театре. Как только пришел в «Ленком», у меня появилась некая поклонница — Ольга. И как-то раз она притащила Люсю на спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». В антракте мы пошли кофе попить в служебный буфет, а после спектакля отправились в ресторан. Я пообещал сводить Люсю на другие спектакли театра, она мне сразу понравилась, я подумал — хорошенькая. А Люся в первую очередь обратила внимание на мои плечи. На мне был такой тресс, весь синтетический, и поскольку было довольно жарко, я его немножко с плеч спустил, чтобы отдохнуть. Ну и она, оказывается, не упустила это из виду.
Уже на следующий день, по Люсиным словам, она проснулась и поняла, что с миром вокруг стало что-то происходить. И краски другие, и дыхание — все другое. «Я подумала, что меня приворожили. Почему-то без этого человека не могу больше жить»,— рассказывала она мне позже. У меня все происходило чуть-чуть медленнее, потому что я еще был не разведен, хотя мы с бывшей женой уже несколько лет не жили вместе. Потом поехали с Люсей в Минск на съемки, мне дали двухместный номер в гостинице при студии «Беларусьфильм». Для меня эти съемки были скорее поводом, чтобы пообщаться с Люсей. В свободное время мы гуляли по городу. Шел 90-й год, в апреле 91-го мы поженились, а в июле у нас родилась дочь Настя. Я довольно быстро понял, что мы с Люсей — «одной крови».
А вот как я не понял, что первая жена — не мой человек? Вот что непонятно. Наверное, потому что влюбился и… Это же химия, ее трудно объяснять и анализировать. У меня, во всяком случае, была какая-то химия, а у нее скорее всего никакой химии не было. Мы поженились совсем юными, мне — всего 21 год. А спустя какое-то время она сказала, что любит другого человека. Мало того — сделала это незадолго до премьеры «Мудреца». Мне и так было непросто, а это ее заявление просто подрубило под корень.
Я ведь ни о чем не подозревал даже. Может, я наивный такой? Просто люблю доверять близкому человеку. Я тогда чуть не умер от горя. Позже узнал, кто оказался моим «соперником», — бывший товарищ! Банально как-то получилось. Я-то думал, такое бывает только в романах, а в моей жизни ничего подобного не произойдет никогда. Но вдруг все оказалось именно так. Довольно грустно... Хотелось жить с высокими идеалами в жизни, а все оказалось достаточно… грязненько. Когда тебя близкий человек предает, о чем может быть разговор?
Спектакль «Мудрец» я, конечно, выпустил и сыграл, причем сыграл неплохо. Но из семьи ушел, естественно. Не мог у жены жить. И с родителями тоже не мог, потому что мама мне говорила: «Я же предупреждала, что не надо на ней жениться!» Мне дали комнату в общежитии на «Бауманской», год я там жил один. И это было очень полезно. Так я выползал из стресса, и потом, я никогда раньше не жил в коммуналке. С тех пор мне знакомы все прелести коммунального проживания в многокомнатной квартире с разными семьями, правда, все они были работниками нашего театра.
За это время я сильно изменился. Раньше был достаточно инфантильным молодым человеком. А пережив эту историю, стал совсем другим — я стал мужиком.
Многие говорят, что после подобных историй ты теряешь доверие к людям и во второй раз уже не сможешь никому открыться полностью. Что сказать? Тут либо решаешься, либо навсегда остаешься в своих обидах и комплексах. Мне повезло, я начал жизнь с чистого листа, и Люся мне помогает. И я очень рад, что она у меня есть.
Мы поженились, когда мне было уже двадцать девять, родилась Настя… Помню, пол-Москвы объездил, чтобы купить ребенку байковую пеленку. В те годы это был жуткий дефицит. Впрочем, как и все остальное. Потом на молочной кухне в Чертанове завел знакомство с девочками, болтал с ними, улыбался, и они мне давали лишнюю упаковочку молока. На горбу тащил из универсама целый мешок — килограммов тридцать или пятьдесят — картошки. В общем, надо было все добывать, чем-то кормить семью. И тут вдруг возникли съемки, которые меня очень выручили — «Петербургские тайны». В течение двух лет сериал стал хорошим подспорьем — в пересчете на валюту я получал по тридцать долларов за съемочный день. Уже хоть что-то мы могли себе позволить.
Повезло, что снимали рядом с театром — в «Останкино», мы часто ездили туда с Николаем Петровичем Караченцовым. Он говорил: «Поехали». И мы ехали. В Санкт-Петербурге съемки шли только дня три — подсняли какую-то натуру и опять вернулись. Даже в 1993 году, когда начался штурм, ночные съемки сериала не прекращались. Меня не было на площадке в тот день, но Ира Розанова рассказывала, что было очень страшно…
На удивление, «Петербургские тайны» приняли хорошо, именно в тот период началось узнавание. Ты не ожидаешь, а люди тебя узнают. Не помнят фамилию, а лицо знакомое. Параллельно вышел фильм «Барханов и его телохранитель», первая серия картины «Любить по-русски». Тут уж и фамилию многие запомнили. Но мне было уже 33 года, и голову от успеха не снесло. У меня на сайте висит цитата Пастернака — «…цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». Не хочу быть притчей на устах у всех.
В 2007 году в нашей семье начался новый этап — у нас с Люсей появился сыночек, Даня. Когда Настя подросла, мы с женой все чаще стали обсуждать дальнейшие планы — вот наконец-то можно пожить и для себя. А потом подумали: не очень ли жирно — жить для себя? Мне еще пятидесяти не было, сил много, возможности тоже есть. И мы решили, что хотим второго ребенка. Нам с Люсей, конечно, очень хорошо вместе. Но еще лучше, когда есть маленький человек, о котором хочется заботиться.
Сейчас Данила готовится ко второму классу, правда, читать и писать не любит. Зато демонстрирует выдающиеся успехи в водном поло — он занимается в «Олимпийском». Даня научился плавать фактически в три года. Из личного опыта считаю: чем раньше это происходит, тем лучше, когда мне самому было четыре года, я чуть не утонул в море. Хотя был там с мамой и папой. Они пошли поплавать, а я сижу под каким-то навесиком и думаю: вот они прыгают с металлической лесенки, дай-ка дойду туда и тоже прыгну.
Шел-шел, водичка уже мне по горло. Потом делаю шаг — и проваливаюсь в яму. Поднимаю голову — десять сантиметров воды надо мной, а плавать не умею. Никто не видел, что я ушел. Я под водой развернулся, сделал шаг на эту ступеньку, вышел и совершенно тихо, как провинившийся, сел на место. Плавать я научился уже потом, но с тех пор мне это кажется важным.
Даня настырный, но очень обаятельный, его улыбка очень похожа на гагаринскую. Похож и на Люсю, и на меня — не могу сказать, на кого больше. Очень любит солдатиков, которых я тоже в детстве обожал. Даже в институте на первом курсе делал этюд с солдатиками. Мой педагог Владимир Давыдович Тарасенко вспоминал, как студент Раков своими солдатиками его поразил. Хотя сам уж не помню, что я там делал…
Дочка Настя заканчивает ГИТИС, продюсерский факультет. Вышла замуж. Ее муж Паша преподает капоэйра, и дочь в это дело втянулась. У нее с братом большая разница в возрасте. И она терпеливо объясняет Даньке что-то, играет с ним, рисует.
— Вы такой положительный в жизни. А играете часто мерзавцев, даже премию «Чайка» получили за лучшую отрицательную роль.
— Да, я играл какое-то время злодеев. Одним из первых был фильм «Убить дракона». Так меня Марк Анатольевич увидел. Еще одна из этапных ролей — Владимир Крохмаль в телесериале «Закон». Он не просто маньяк, там патология на уровне органических поражений головного мозга. У Велединского в фильме «Русское» по Лимонову тоже играю психически нездорового человека... А не так давно знакомые мне сказали: хватит играть гадов! Вот хватит — и все! Сейчас стараюсь отказываться от таких ролей. Мне кажется, я заслужил право играть хороших людей!
