«Когда Вика увидела меня в костюме Агарина, от неожиданности ахнула. А я снял с себя милицейскую фуражку, водрузил ее на голову Ульяне и так мы все вместе сфотографировались. Какое же это было счастье — принять из рук медсестры розовый конверт с нашей Антониной! Подержал и помчался назад на площадку, а вечером полетел в Минск сниматься в другом проекте».
— Максим Владимирович, за те несколько лет, что мы не виделись, вы успели сняться уже в 80 фильмах. Что должно быть в проекте, чтобы вы согласились работать?
— По сравнению с тем, кем я был сразу после выпуска из Школы-студии МХАТ, сегодня нахожусь в относительно более привилегированном положении. Позволяю себе принимать решения сниматься или не сниматься, отталкиваясь в первую очередь от творческих задач. И все же до сих пор делаю это неизбежно с оглядкой на производство и логистику. Ведь профессия наша — зависимая от всего и всех, от обстоятельств, на которые мы не можем повлиять. Тем не менее все начинается с материала и людей, которые его предлагают.
То есть для меня главное — сценарий, сценарий и еще раз сценарий. Далее необходимо, чтобы у проекта был режиссер с интересным, оригинальным видением и способностью его воплотить. Режиссер-личность, а не рядовой, заменяемый исполнитель воли продюсеров. Важны глубина его чувств и мысли, смелость, самоотдача, неистовство. Нередко ко мне обращаются с просьбой сняться в студенческих или независимых короткометражках или в до боли малобюджетном кино, том самом, которое делается на коленке. И тут одним из решающих факторов, чтобы согласиться работать, выступает страсть, или, простите за пафос, исступление, с которым режиссер хочет снять свой фильм. Соглашусь непременно, если вижу, что реализация своего замысла для режиссера и верной ему группы — это вопрос жизни и смерти. Такое еще, слава богу, встречается.
Одним из определяющих поводов могут стать вовлеченные в проект коллеги по актерскому цеху из тех, с кем интересно работать. Встреча и работа с большими энтузиастами продюсерского цеха, такими как, например, продюсеры Максим Добромыслов, Иван Голомовзюк, Катя Филиппова, Мария Порк, тоже вдохновляют. Хочется работать с близкими по духу, честными, ответственными профессионалами высокого уровня. Из всего этого и складывается интерес к творческому сотрудничеству.
Ну и последнее, но немаловажное: актерское ремесло — это моя профессия, то, чем я зарабатываю на жизнь не столько для себя, сколько для моей большой семьи. Я отвечаю за многих, и это серьезный аспект моего бытового и профессионального существования, не признаться в котором было бы «песней без слов», лукавством. Всем знакомы великие строки Анны Ахматовой «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...» Правды никто не отменял.
— Вы родом из Приднестровья. Ваши родители не связаны с кино, театром. Путь в актерскую профессию не был прямым, вы не мечтали с детства стать актером.
— Не могу утверждать, что блестяще окончил школу. Но параллельно лет пять занимался в школе бокса, стал кандидатом в мастера спорта после того, как выиграл международный турнир в городе Измаиле Одесской области. Мог бы состояться в спорте, если бы не получил травму. Однажды прямо на ринге у меня вылетело плечо, рука ушла под мышку. Меня увезли в больницу, плечо прооперировали, но сделали это плохо. С боксом пришлось расстаться.
Травма дала о себе знать, когда учился в Школе-студии, репетировал Тибальда в «Ромео и Джульетте», я там делал колесо, фехтовал, и плечо при этом выскакивало. Неудивительно, так проявляет себя привычный вывих, разрыв суставной сумки. И мой мастер Константин Аркадьевич Райкин озаботился моим здоровьем, отправил в центр реабилитации спортсменов. Там мне помогли закачать плечо, и я обошелся без повторной операции. Понятно, что не стоит испытывать судьбу, делать «солнышко» на турнике, но рука, слава богу, больше не беспокоит.
— До Школы-студии вы успели окончить строительный техникум.
— Поступил туда после девятого класса. В десятом руководство школы видеть меня не желало, в моем аттестате стояли сплошные трояки, пять по физкультуре, четыре — по труду. Ну не учились мы, что поделать? Я ходил с одной тетрадкой по всем предметам весь учебный год. Вообще думал: кто такие Пушкин и Гоголь, кому они нужны? А учительница отчаялась привить нам интерес к книгам.
Я окончил факультет строительства и эксплуатации зданий и сооружений. У нас в Приднестровье очень сильный Бендерский политехнический техникум. Свой диплом о среднем техническом образовании получил там.
— Как решились приехать в Москву?
— Ехал не на ровное место, там работала сестра. Тем не менее отправляться в чужой город было страшно. Но тогда все стремились попасть в Москву, здесь можно было хорошо заработать. У сестры обнаружилась подружка, парень которой, тоже бывший спортсмен, работал на стройке. Они сговорились устроить меня к нему на хорошую зарплату. В итоге тот оказался аферистом: нанимался как субподрядчик на стройку, завозил рабочих из Средней Азии, брал аванс и исчезал. Но мы еще об этом не знали.
Помню мой первый объект — поселок Северный, до него надо было ехать на автобусе от метро «Алтуфьево». Новый начальник меня туда привез, говорит: «У тебя есть строительное образование, просто ходи, гоняй гастарбайтеров». Пришлось спать в бытовке вместе с рабочими, месяц там с ними прожил.
Когда впервые приходишь на производство, сначала ничего не понимаешь. Мудрости меня учил начальник участка. Я ему понравился, он забрал меня на проспект Вернадского, поставил на монолит. «Где бетон, — говорит, — там бабло. Он сделал меня арматурщиком. Когда я пришел на стройку, там только вколачивали сваи в котлован, когда уходил — был построен уже двадцатый этаж. Когда на огромной высоте в метель вяжешь арматуру для плиты перекрытия или несущей балки, в голове одна мысль: как бы поскорее убраться отсюда. Условия труда невыносимые. Надеюсь, сейчас что-то изменилось. Я стал хорошо зарабатывать, снял комнату. Вскоре меня повысили до мастера-прораба.
— Как пришла идея бросить прибыльную работу и поступать на актерский?
— Моя мама очень любила кино и заразила этой любовью меня. Фильмы я смотрел взахлеб, «Ликвидацию» — раз сто, и задавался вопросом, как мой любимый Владимир Машков стал выдающимся актером. Вбивал фамилии своих кумиров Маковецкого, Машкова, Миронова, Гармаша в поисковик интернета и понял: все они окончили театральный институт. И тут в голове щелкнуло: я тоже так хочу! Следующее, что вбил в поисковик, — как туда поступить. И получил ответ: выучить басню, прозу, стихотворение и с этой программой идти показываться.
В Школе-студии МХАТ студентов набирал Константин Райкин. Если бы в самом начале отправился к нему, слетел бы с прослушиваний сразу. А я, набираясь опыта, побегал по другим вузам и пришел в Школу-студию немного подготовленным. Сначала меня прослушал педагог, но засомневался, отправил на «перетур» к жене Райкина, преподавателю актерского мастерства Елене Ивановне Бутенко. Обожаю ее! Уверен, во многом обязан своим поступлением именно ей. Я был абсолютно неотесанным, с закрывавшей лоб челкой, гэкающим, толком ни одной книжки не прочитавшим. Выучил монолог Рогожина в поезде, прочитал его. Елена Ивановна разнесла меня в пух и прах: «Боже, ты что, на зоне или в армии? Как ты читаешь? Это же Достоевский! Что мне с тобой делать? Ладно, пропущу тебя на следующий тур, но у меня есть замечания». Конечно же, я их учел, они мне очень помогли.
У Райкина сложился свой пасьянс из потенциальных учеников, он уже решил, кого брать, а кого отправить восвояси. Позже не скрывал, что я был у него на скамейке запасных. Но Елена Ивановна в последний момент предложила серьезно присмотреться к моей кандидатуре, хотя с первого раза я ей не понравился.
Константин Аркадьевич сказал:
— Я не уверен, что возьму тебя. Ты безусловно талантливый человек, но видно, что, прости меня, тупой, ничего не читающий.
Я ответил откровенно:
— Да, не читал. Когда есть нечего, не до книжек. Но если дадите шанс, все прочитаю.
— Ты думаешь, если поступишь в институт, загуляешь? Да у меня мои ученики еле-еле до кровати в общежитии доползают, а на следующее утро с девяти снова пашут на занятиях. И так каждый день! Без выходных.
(Чистая правда, занимались мы и по воскресеньям, единственным послаблением было то, что занятия начинались не в 9, а в 12 утра.)
— Я к этому готов! Так и становятся Машковыми. Пахать надо! Талант как нефть, которая представляет из себя неудобную черную жидкость. Чтобы сделать из нее что-то полезное, надо приложить много сил.
Елена Ивановна потом говорила, что Райкина подкупила во мне искренность. Когда мою фамилию зачитали в списке принятых, заведующая учебной частью отозвала в сторонку: «Стоянов, у тебя нет ЕГЭ. Ты когда окончил школу? Без этого я не смогу зачислить тебя в высшее учебное заведение».
В магазине «Шаг к пятерке» я набрал учебников, читал, готовился, в буквальном смысле слова засыпал над книгой. Но в РГГУ каким-то чудом сдал все общеобразовательные предметы на четверки. Два месяца дорабатывал под Москвой на строительстве дачи. Своему новому начальнику сообщил, что поступил на актерский к Райкину. Он высказался так: «Да ты что?! Ну смотри! Он малый серьезный».
— Как сегодня вспоминаете своих мастеров? Чему по большому счету они вас научили?
— Константин Аркадьевич — великий человек. Не менее велика удача, позволившая мне стать его учеником. Он научил меня актерскому ремеслу, дал базу. Я учился у него еще и поведению, отношению к профессии, к людям, к жизни. Он — живое воплощение театральной культуры, культуры актерской профессии. Я и мои коллеги все годы в Школе-студии и вплоть до сегодняшнего дня учимся у него этике нашей профессии, лицедейству, я всю жизнь буду продолжать тянуться к уровню его интеллекта. Райкин — Мастер с большой буквы. Огромное счастье, что он есть в нашей жизни. Это наша счастливая судьба.
Мои великие мастера дали мне театральную культуру, на фундаменте которой, я надеюсь, когда-нибудь появится мастерство. Они обучали серьезному отношению к профессии — работе с ролью, ее разбору, собиранию персонажа, дисциплине, ответственности, воспитанию чувства необходимости постоянного саморазвития и самосовершенствования, культуре отношения к профессии и жизни вообще, выносливости, ибо работа в театре и кино — это всегда забег на длинную дистанцию.
Во мне и всей нашей группе Константин Аркадьевич выработал уважительное отношение к профессии. Он боролся с опозданиями, каленым железом выжигал эту привычку у тех, кого мы называли опаздунами. Райкин предан делу, он не бросает своих, что бы ни случилось, даже после окончания института никогда не отказывает в помощи.
Отдельная тема — как он работает, как изъясняется, какие у него необыкновенная стилистика речи, блестящий юмор, обаяние, фантастическая энергетика. Когда Райкин говорил про Островского и Шекспира, я так заслушивался, что он постоянно спрашивал: «Понятно?» Да понятно, Константин Аркадьевич! Просто я мог сутками на него смотреть. Великий, как мне повезло!
Актерскую профессию он наблюдал с пеленок, видел ее закулисье, знал, каким потом и кровью дается успех. Я иногда получал сплошные пятерки по актерскому мастерству, а иной раз терялся, и мастер вставлял мне по полной. Вылетали многие, Райкин ни с кем не цацкается. На других курсах с молодыми актерами годик, два нянчились. А Райкин моментально приземлял. Я счастлив, что лишился иллюзий, в них было очень легко погрязнуть.
Выпускался со Стэнли Ковальским. Алексей Геннадьевич Гуськов, наш педагог, поставил «Трамвай «Желание» и дал мне эту роль. О чем еще можно было мечтать?! Оканчивал институт как король! Получил за Ковальского премию «Золотой лист» и две тысячи долларов в конверте, фантастика!
— Молодые артисты сегодня не всегда стремятся иметь диплом вуза, правильно ли это?
— Формальная школа закладывает ремесло, этику, культуру. Для меня, как я это вижу сегодня, оглядываясь назад, театральная школа — это передача ремесла и традиций. Мы — ученики, последователи, практики и, надеюсь, проводники этих традиций. Театральная школа — это годы работы на сцене, с сотнями страниц текста, десятками партнеров, время проб, ошибок, падений, экспериментов, глупого, наивного бесстрашия, закладки фундамента человеческих и профессиональных отношений с десятками, если не сотнями коллег-современников, а также со старшими товарищами, это дисциплина (с ней по молодости возникали проблемы!), творческая и даже физическая выносливость — четырехлетние сборы для подготовки к «олимпийским играм» длиною в жизнь. Таково мое видение, ибо таков мой опыт. Лично мне это было нужно, помогло, я бы даже сказал, спасло меня сегодняшнего от меня прежнего, сделало таким, каков я сегодня. Другого пути я для себя тогда не видел, тот путь быть ясен, четок, очевиден. Сегодня я уверен, что это был мой единственно возможный путь стать актером.
Реально ли быть актером от Бога без школы, без мастера? Полагаю, подобные исключения существуют. Наиболее яркий пример самородка — это Марлон Брандо, у которого не было общепринятого театрального образования, но были актерские курсы Стеллы Адлер, последовательницы системы Станиславского. Второй пример — Ален Делон, но это уникум, аномалия, залетевший к нам метеорит. Такие, как он, рождаются под стать времени, раз в сто лет. У него оказались и внутренний заряд, и пластика, и внешность, и сила духа, но главной его удачей на актерском поприще стали встречи с великими мастерами Лукино Висконти, Жан-Пьером Мельвилем, Микеланджело Антониони, Рене Клеманом. Съемки у них и стали его школой, где он схватывал все на лету, как зверь, на чистом инстинкте. А интеллект у него, кстати, оказался природным, грандиозным, но не академическим, который ему бы как раз и помешал стать Делоном. Но играл он всю жизнь только себя, не лицедействовал, подобно Бельмондо, за плечами которого была серьезная театральная школа.
Из недавних примеров прекрасно и убедительно присутствие в кадре Виктора Цоя. Но в кадре именно он, и больше никто. Цой, «играющий» Цоя. Красиво, интересно, трогает, но это не лицедейство, не актерское ремесло, а документ времени, фиксация образа времени Цоем в художественной картине.
Наконец, были же замечательные, выдающиеся, великие актеры до появления театральных школ и кафедр.
Сегодня, в наше менее структурно формальное в сравнении с СССР время, когда любой может заниматься чем угодно, больше всего от дилетантизма пострадала профессия кинорежиссера. С актерами пока не так все плохо, ибо большинство все-таки учились у мастеров и владеют ремеслом. Ну а далее от каждого — по способностям, каждому — по труду. Да, на одну блестяще исполненную роль «самого себя» такого актера, возможно, и хватит. А что дальше? Хватит ли способностей сыграть не себя? И на сколько ролей достанет выносливости, удачи, востребованности?
Так что теоретически быть актером без школы сегодня возможно. Но, во-первых, не в театре. А во-вторых, мы в нашей профессии, одной из самых зависимых от всех и всего, именно в ремесле находим точку опоры, а без него актер будет еще более зависим и раним. Кто же такое сможет выдержать? Это игра в рулетку. Везет единицам.
Вот пример, возможно, не самый удачный, но яркий: представьте себе, что я работаю врачом без медицинского образования. Хорошо, если пациент придет с жалобой на насморк и плохое настроение и мне удастся его успокоить. А если что-то посложнее? Продержусь ли день, принимая больных с серьезными жалобами? А в кино так можно: взяли с улицы, без подготовки — и сработало. Но не все же работают в стиле неореализма или снимают cinе´ma vе´ritе´, где нужны самородки, камни без огранки, документальные средства!
Если взглянуть под другим углом, то невольно задаешься вопросом: кто же мог во времена тех, кого мы в кругу коллег величаем Последней плеядой великих — Смоктуновский, Саввина, Евстигнеев, Леонов, Волчек, Гундарева, Янковский, Райкин, Быков, Любшин, Шакуров и иже с ними, — представить себе закат Эры актеров и восход Эры медийных лиц?
— Все студенты Школы-студии мечтают попасть в труппу МХТ имени Чехова. Как вам это удалось?
— Я был старостой курса и, когда встал вопрос о нашем трудоустройстве в театры, решал его как строитель: сколько нужно материала, какая квалификация должна быть у работника? Миссию договариваться о показах Райкин возложил на меня, дал нужные телефоны. Я звонил Марку Захарову, Александру Ширвиндту: «Алло, театр? Мы с курса Райкина по поводу трудоустройства, у нас столько-то артистов, подготовлено столько-то отрывков, смотреть будете?»
Прежде чем показываться, требовалось определиться, с чем. Номер должен быть зубодробительным или смешным, но непременно качественным. Райкин говорил: «Если Боженька сегодня тебя не поцеловал, сам выпрыгивай ему навстречу!» Еще Константин Аркадьевич предложил: «Если нужна помощь, поставлю вам отрывки». Мы с Наташей Качаловой не растерялись и подошли, Райкин отрепетировал с нами сцену из «Свои люди, сочтемся», где я играл Подхалюзина, а Наташа Липочку. Считаю, что благодаря этому отрывку она попала в «Табакерку».
Но у художественного руководителя Олега Павловича Табакова в тот момент обострилась какая-то болезнь, он ходил с палочкой. И тут я понял, что МХТ нас смотреть не собирается.
Случайно встретил ректора Школы-студии Анатолия Мироновича Смелянского. Не знаю, откуда набрался наглости, но попросил:
— Мы выпускаемся, не могли бы вы поговорить с Олегом Павловичем, чтобы нас посмотрел? Многие хотели бы связать свою судьбу с Художественным театром.
Это была прямая цитата из письма Станиславского, которую я выучил наизусть. Смелянский ее узнал, заулыбался:
— Так Табаков уверен, что Костя возьмет всех в «Сатирикон».
— Он берет только половину, остальные пока еще бездомные.
Через неделю со мной связалась заведующая учебной частью: «Стоянов, записывайте, 19 апреля в час дня к вам придет Табаков».
Когда я это объявил, курс не поверил. Помню, сказал: «Ребята, у нас слишком много отрывков, Табаков заскучает и уйдет». Мы позвали Виктора Рыжакова, который ставил с нами «Карамазовых», и он сделал мини-спектакль, где одна сценка плавно перетекала в другую. Мы с Сашей Кузенкиной сыграли «Мальву» Горького, вылезали у Табакова из-под стола. А я еще узнал, что он любит осетинские пироги. Мы скинулись по сто рублей и встретили гостей по-людски, перекусом. Обычно на показах выпускников останавливают, а команда во главе с Олегом Павловичем смеялась от души и досмотрела спектакль до конца. В финале прозвучало: «Стеклов, Стоянов, Карпова и Качалова остаются. Все остальные свободны!»
Табаков взял меня за плечо:
— Ты у нас особь мужская. Где раньше работал?
— На стройке. А еще боксом занимался.
— Молодец, но обрати внимание на свои ноги. У тебя прекрасное душевное наполнение, но быстрые боксерские ноги умельчают твой внутренний душевный объем.
Господи, какой я был счастливый! Купил бутылку коньяка, поехал к своей будущей жене, и мы с Викой весь вечер отмечали. Так начался мой не самый ровный путь в МХТ.
Константин Богомолов на тот момент, по сути, был главным режиссером театра, чему способствовал фантастический успех «Идеального мужа». Попадая в спектакли Богомолова, артист вытаскивал счастливый билет, но он не воспринимал меня как своего артиста. А если ты не попадал к Богомолову, то был обречен на массовки. И эти массовки меня прибили. Я играл в Школе-студии Митю Карамазова, Стэнли Ковальского, получал премии, а тут что-то пошло не так. Когда в очередной раз позвонили и сообщили, что утвержден в массовку в «Мефисто», решил: все, увольняюсь!
Но не тут-то было! Пришла Вика, на тот момент еще не жена, и сообщила: «Я беременна». А мы живем в общаге. Она такая же иногородняя, как я, только из Тюмени. Тоже из простой семьи, нам приходилось рассчитывать исключительно на себя. Так что остался в театре. От съемок я зачастую отказывался, боялся конфликтов, которые непременно возникнут с расписанием. В МХТ мне ролей не давали. Но я терпел, потому что родился ребенок и я любил этот театр. Так продолжалось, пока директор не поставил перед фактом: «Мы приняли решение не продлевать с вами контракт».
А мы тогда вложились в однушку в строящемся доме в Люберцах, на которую я занял деньги. Вика, окончив Школу-студию, работала в театре Розовского, а там платили копейки. К счастью, у нее появились съемки, главные роли в сериалах, так что смогли как-то выкрутиться. Но беда одна не ходит: в какой-то момент папа тяжело заболел, диагноз был неутешительным. Я настоял, чтобы он приехал в Москву, бегал с ним по врачам, надеялся, что удастся его спасти. Не получилось...
— Непреложный закон жизни: закрылась одна дверь, непременно откроется другая. Так и случилось, вы стали успешно сниматься в кино.
— Я написывал в социальных сетях всем кастинг-директорам, вспомнил уроки мастера и «выпрыгивал навстречу Боженьке». В МХТ доигрывал разовые спектакли. Однажды встретил в театре Андрея Звягинцева. Тогда только вышел в прокат «Левиафан». Подбежал к нему, пожал руку, поблагодарил за фильм. Он меня узнал, видел «Комбинат «Надежда», где я играл главную роль еще студентом, и похвалил: «Ты там самый точный». Обменялись контактами, я напросился к нему в «Нелюбовь». Жалко, что поздно спохватился, Андрей Петрович уже утвердил всех на главные роли, остались только эпизоды. Ездил на пробы, играл с разными девчонками, хотя роль была небольшой, всего два съемочных дня. Но я ее получил и что-то заработал.
В тот момент, когда находился в свободном полете, позвонила кастинг-директор Даша Коробова:
— Макс, как у тебя с английским?
А я вообще его не знаю, но заверил:
— Да все нормально.
И Даша прислала сценарий на английском «Гив ми либерти». Прочитать его я не смог, позвонил приятелю, попросил перевести. История мне понравилась, Даша предупредила: «Завтра пообщаетесь по скайпу с режиссером». Подумал: я попал, на каком языке буду с ним разговаривать? Но оказалось, что Кирилл Михановский родился в центре Москвы на Цветном бульваре, в интеллигентной семье, папа у него руководил научной лабораторией, а сам он по образованию не только режиссер, но и филолог. Когда-то его семья эмигрировала в Америку.
Поговорили, и начались мытарства. Кирилл давал задания: предлагал, к примеру, рубить дрова и читать монолог Гамлета на английском. Я за ночь зазубривал текст, ехал к куму на дачу в Красную Пахру, брал топор и давай колоть дрова. Он меня снимал, я отсылал материал Кириллу. Тот его отсматривал: «Нет, что-то не то, попробуй бить боксерскую грушу и читать рэп». Я мчался в Тушино, где мой друг, мастер спорта по боксу, арендовал зал. Он тоже меня снимал. Кирилл смотрел: «О, клево! А теперь надень толстовку».
Я терял терпение:
— Кирилл, сколько можно?!
— Пойми, я тебя давно утвердил, но продюсеры-американцы требуют доказать, что выбор правильный. Они вообще хотят взять на роль местного поляка или скандинава, который сымитирует русский акцент, но я категорически против, роль Димы должен играть человек из России.
В итоге американские продюсеры отвалились. Проект оказался на грани срыва, но друзья скинулись, и, хотя бюджет оказался раз в пять меньше, Михановский приступил к работе. Он выдающаяся личность, начитанный, знающий о кино все до тонкостей. Кирилл работал с невероятной самоотдачей. А я упорно учил английский. Из-за того что урезался бюджет, возникала куча проблем, непредсказуемых ситуаций. В картине задействовали множество непрофессиональных артистов. По сюжету хор наших соотечественников преклонного возраста пел в кадре частушки. Они спускали на Кирилла всех собак. Но когда чем-то по-настоящему увлечен, не чувствуешь дискомфорта — ни физического, ни эмоционального.
Мы возили картину «Гив ми либерти» по кинофестивалям — на «Сандэнс» и в Канны. На Лазурном Берегу я встретил Квентина Тарантино, он пил кофе в лобби отеля. Сидел в уродливой джинсовой рубашке, листал журнал и излучал обаяние. Я подошел, поздоровался, признался в любви к его фильмам, пожал ему руку, сказал, что мы тут тоже с фильмом: «Если будет возможность, посмотрите». Нашу картину приняли прекрасно, зал реагировал фантастически. По окончании зрители аплодировали минут пятнадцать.
«Гив ми либерти» показали и в Москве. Константин Аркадьевич побывал на премьере, позвонил в два часа ночи, потому что, как старый и опытный волк, понимал: после премьеры обсуждение, а потом банкет. Мы проговорили почти час. Он был в восторге от картины. Меня похвалил:
— Ты большой молодец, что не испугался.
— Господи, Константин Аркадьевич, неужели я дожил до дня, когда слышу от вас такие слова?! Буду рассказывать дочери, что меня похвалил сам Райкин.
— Съемки в каком фильме стали для вас самыми затратными физически, в каком — психологически?
— Работа в «Гив ми либерти» была, не побоюсь этого слова, гениальным опытом, счастьем, благословенным испытанием. Я, молодой, неопытный актер, оказался в чужой стране, где говорили на незнакомом мне языке, в кадре с непрофессиональными актерами. Кроме меня, в картине снималась единственная профессиональная актриса, только гораздо более опытная Даша Екамасова. Требование «жить в кадре» стало для меня новой, незнакомой концепцией.
Обстановка складывалась крайне напряженная из-за обилия участников в кадре, отсутствия денег и времени, холода и большого количества сцен в фургоне для перевозки инвалидов. Реплики и целые диалоги, предлагаемые режиссером на ходу, в последнюю минуту перед дублем, а нередко и во время него, важно было не просто хватать на лету, но и моментально делать «своими».
До начала съемок случились месяц разъездов по Нью-Йорку, знакомство с Америкой, участие в пробах непрофессионалов, репетиции, освоение потока англоязычной культурной и социальной информации, которая должна была, по идее режиссера, помочь и спровоцировать на интересное поведение в кадре. Позже начались съемки в опасных районах города.
Помню, как на второй день Михановский привел меня знакомиться с местным эмигрантским театром пенсионеров и просто бросил меня им на съедение, сказав что-то вроде «Позабавь их, расскажи что-нибудь». Помню свое внутреннее возмущение подстать негодованию: мол, как смеют заставлять мхатовского выпускника, питомца Константина Райкина, примеченного и приглашенного в МХТ самим тогдашним худруком Олегом Табаковым, тратить силы, возиться с представителями провинциальной самодеятельности, бросая меня им как кость обглоданную?! Но Михановский знал, что делает, он видел во мне союзника, который был бы ему опорой в серьезном испытании. Задача заключалась в том, чтобы в минимально сжатые сроки накопить максимальный актерский инструментарий, который позволил бы мне именно жить в кадре, а не выполнять узкие задачи, помог бы раскрепоститься и быть готовым к «обживанию» любой ситуации. Такое погружение в среду, исследование персонажа продолжалось вплоть до окончания съемок.
Да и во время них, когда я выходил из кадра, моя работа не заканчивалась: начинались наблюдения, накопление, усваивание, запоминание материала, постоянное общение на английском. Все шло в актерскую копилку. Физическая усталость была нормой и переносилась легко, но постоянные давление и обработка новой информации, психологическое напряжение от новизны и неопределенности всего, от ответственности за качество работы, за проект, от ощущения, что в любой момент должен быть в кадре на высоте, изнуряло дико. Организм научился провалиться в сон на десять минут между сценами, устраивать мозгу короткий отдых и перезагрузку, чтобы продолжать. Это была война — постоянное, непреходящее состояние боевой готовности. При бюджете масштаба стоимости аренды одного актерского вагончика перед нами стояла задача снять картину мирового уровня. Что и удалось!
Это было горение, но и абсолютное счастье. Я бы мечтал, чтобы подобное испытание на износ продолжалось всю жизнь.
А что действительно изнуряет, опустошает, бездарно и бессмысленно пьет кровь и энергию, так это простои, тупое сидение на площадке в ожидании какого-то там кадра, сцены, проекта вообще. Безделье и неприкаянность на площадке убивают. Сидишь в вагончике и ни черта не делаешь, ждешь, когда тебя вызовут. Бывает, приедешь на съемки, а там что-то сместилось: то ли дождь пошел, то ли случился еще какой-то природно-производственный катаклизм, и весь график летит к черту, все меняется, сдвигается, твои сцены переносятся на «непонятно когда», и ты сидишь в вагончике и ждешь или выходишь покурить, кофе попить, поесть. И начинаешь перегорать, ведь ты готовился войти в кадр в определенное время. Врагу такого не пожелаю!
Любое действие, не говоря уже о талантливом, вдохновенном, наполненном смыслом, хоть, возможно, и не всегда понятном, лучше самого комфортного простоя.
Любая картина в той или иной степени затратная, берет и энергию, и время, и усилия. Второй сезон «Черного солнца» требовал от меня большой энергии. Для «Джекпота» Александра Ханта я серьезно сбросил вес, похудел килограммов на пятнадцать, и роль была физически требовательная, вообще весь процесс оказался трудоемким. Практика показывает, что если артист вовлечен в творческий процесс, захвачен им, испытывает любовь, порыв и вдохновение, то никаких трудностей он не замечает. Только потом, по прошествии времени, оглядываясь назад или даже во время просмотра, удивляешься тому, откуда взялась энергия, как хватило сил все выдержать и не сломаться.
— Как вы восстанавливаетесь?
— Семья. Дом. Дочь Ульяна. Сон, сон, сон. Занятия боксом. Бег. Прогулки. Чтение. А теперь родилась еще и младшая, Антонина.
— Соответствует ли уровень современной режиссуры вашим ожиданиям? Среди известных режиссерских имен в вашей фильмографии могу назвать Веру Сторожеву, Алексея Учителя, Константина Худякова, Наталью Мещанинову, Юрия Мороза, Владимира Хотиненко, Ивана Соснина, Наталию Назарову, Александра Ханта. Это художники, остальные — крепкие профессионалы.
— Я, наверное, не совсем точно для себя уяснил, что же такое художник в контексте кинематографа. Кинорежиссер — это в первую очередь Ремесленник с большой буквы. Ремесло, организация процесса съемок — то, что зависит от человека. А уж если режиссер обладает искрой божьей, то за этим подтягиваются и талант, и особое видение мира, и специфическое мироощущение, и чувство гармонии, и хороший вкус, и, как в случае с Константином Аркадьевичем, культура и интеллект.
Мне видится, что большие режиссеры непременно обладают еще и великой силой духа. Вадим Юсов в воспоминаниях об Андрее Тарковском писал: «Режиссер — это судьба, а до нее еще дослужиться нужно». У настоящих режиссеров — не у исполнителей, мало на что способных, кроме как рыкнуть «Мотор!», а у тех, для которых творчество — судьба, — очень трудная, жесткая, жестокая профессия. Перечисленные вами режиссеры талантливы и честны в своей профессии, и я как актер пошел за ними, был и остаюсь им верен. Но делить их на художников и нехудожников не совсем в данном случае уместно. Все режиссеры, с которыми мне довелось и посчастливилось работать, старались в меру своих способностей, возможностей и обстоятельств снять качественное кино. «Кому много дано, с того много и спросится, и кому доверено многое, с того больше и взыщется», — сказано в Евангелии от Луки. И с этим трудно не согласиться. Дай бог им всем здоровья, сил и удачи в их нелегком, подчас невозможном труде, а мне — счастья с ними еще поработать.
Натальи Назаровой уже нет с нами — царство ей небесное. Горжусь и счастлив, что довелось сыграть главную роль в ее фильме «Филателия». Бесконечно рад, что задуманная ею версия выпущена на интернет-платформе. Настоятельно рекомендую всем посмотреть эту картину — прекрасную, искреннюю, честную, светлую, как и сама Наталья. Она была честна и самоотверженна в профессии и в жизни, нам всем ее очень не хватает.
— Первый канал снова показал сериал «Шифр», где вы сыграли одну из главных ролей — оперуполномоченного Агарина. И снова зрители прильнули к экранам.
— Я благодарен «Шифру», это дорогой и интересный для меня проект. В первый сезон попал благодаря случаю. Мечтал сняться у Сергея Урсуляка в «Ненастье», слышал, что он вошел в подготовительный период и сидит на «Мосфильме». Боготворю этого режиссера с тех пор, как посмотрел «Ликвидацию».
Договорился с знакомой, работавшей на студии, что она закажет мне пропуск, но у нее не получилось. Не ехать же назад, тем более что жил я тогда далеко в Подмосковье. Перемахнул через забор и отправился искать съемочную группу. Планировал поговорить с Урсуляком, попроситься на пробы.
Искал Сергея, но вдруг случайно заметил Веру Сторожеву, которая шла по коридору. У Веры Михайловны я уже снимался в небольшой роли в мелодраме «В зоне доступа любви». Догнал ее, поздоровался. Сторожева пристально на меня посмотрела: «Ух какое у тебя лицо советское. Мы как раз запускаем историю из тех времен. Зайди к нам, почитаем сценарий». Позже пригласила попробоваться с партнерами.
Так я был утвержден в «Шифр» на роль Агарина. Это успешный проект, талант режиссера и замечательных художников-постановщиков словно в машине времени переносит зрителей в середину прошлого века, погружает в другую реальность. В кадре все продумано до мелочей. Вера Михайловна – великий режиссер, она, как никто, чувствует этот материал, у нее хочется почаще появляться в кадре. Уже стартовали съемки очередного сезона, где моего Агарина ждет множество приключений.
Как это часто случается, первый съемочный день совпадал с важнейшим в жизни нашей семьи событием — днем выписки Вики и малышки из роддома. Конечно, я подстраховался, попросил друзей приехать за ними. Узнав об этом, Сторожева перестроила съемочный график так, чтобы я успел не только отсняться в своих сценах, но и в обеденный перерыв, не переодеваясь, домчаться до клиники. Великая Вера Михайловна! Когда Вика увидела меня в костюме Агарина, от неожиданности ахнула. А я снял с себя милицейскую фуражку, водрузил ее на голову Ульяне, и так мы все вместе сфотографировались. Какое же это было счастье — принять из рук медсестры розовый конверт с нашей Антониной! Подержал и помчался назад на площадку, а вечером полетел в Минск сниматься в другом проекте.
Очень ждем выхода на экран сериала Веры Сторожевой «Лиля», Вика сыграла в нем роль Луэллы Краснощековой. Отец Луэллы был любовником Лили Брик, и, когда его арестовали, Лиля взяла девочку к себе. Они были вместе до конца жизни, Луэлла ее хоронила. Вика сыграла свою героиню в трех возрастах, ей делали пластический грим, а это интересный опыт для артиста. Она тоже тепло вспоминает работу с Верой Сторожевой как с режиссером, который точно знает, чего хочет, и добивается этого от артистов.
— Какие качества вы цените в партнерах по кино, сцене?
— Я ценю все те качества, с которыми ассоциируется великая школа русского театра. Ремесло и культура, которые вложили в нас наши мастера, независимо от того, что это были разные люди, являются для всех нас общим этическим знаменателем. Очень ценю в партнерах и те качества, которых мне самому недостает, всегда стараюсь чему-то учиться у коллег.
— Если режиссер или партнеры не соответствуют вашим ожиданиям, ведут себя неподобающе, как поступаете?
— Ожидания... Полагаю, есть два типа ожидания — от всех и от себя. И то и другое означает отвечать стандартам того, что сегодня часто называют «профессионализмом». Термин, думаю, заимствован из западной культуры ведения бизнеса и плюс ко всему затерт, как и слово «талант», который ценят все.
— Только в этом году вы снимаетесь в девяти проектах. Как распределиться, чтобы не повторяться и оставаться интересным зрителям?
— Это зависит в первую очередь от крепкого оригинального сценария, что большая редкость! Далее следует масштабная работа с персонажем, если угодно, его изобретение, появление на свет. Очень многое зависит от режиссера — от его видения картины вообще, моего персонажа в частности и меня в роли этого персонажа. Режиссура отвечает за необычное, новое, свежее, непредсказуемое, оригинальное поведение героя в кадре.
На днях устроил себе ретроспективу: запоем посмотрел «Астенический синдром» и «Долгие проводы» Киры Муратовой, «Собачий пир» Леонида Менакера, «Вдов» Сергея Микаэляна — вот это уровень! Мне есть к чему стремиться.
— В «Темных мыслях» вы играете с женой, Викторией Корляковой. Спорите? Не боитесь перенести экранные конфликты в свою семью?
— На площадке мы не спорим, там у нас один общий режиссер. Нам счастливо удается разделить, где мы реальные, а где играем роли. Наша личная жизнь не имеет никакого отношения к тому, что мы делаем на сцене или съемочной площадке. По крайней мере, прямого отношения. Это важно уметь разделять. Одновременно с этим все, что переживаем вместе и индивидуально, что видим, отмечаем, наблюдаем, идет в актерскую копилку. Профессия такая. У Галины Волчек было остроумное наблюдение, касающееся актерского интеллекта. «Это не сумма прочитанных книг, — считала она, — а скорее сумма наблюдений». Есть в этом зерно истины.
— Жизненные трудности вы тоже преодолеваете с Викторией. Легко ли это ей дается?
— Она очень сильная. Конечно, всякое случалось: и ссорились, и кричали друг на друга, но даже мысли не возникало расстаться. У Вики было непростое детство, она знает, что такое нужда. Ее отец в девяностые оказался за бортом, совсем сдался. Моя теща, которую я зову мамой Людой, вынуждена была стать главой семьи, взять на себя заботу о двух малютках (у Вики есть сестра). Теща бралась за три работы, трудилась уборщицей, фармацевтом, еще кем-то. В семье иногда есть было нечего, но каждые выходные она водила девочек в Тюменский краеведческий музей. Говорю это, и комок подступает к горлу. Многие вокруг сворачивали не туда, а Вика читала книжки, вынашивала мечту стать актрисой, приехала в Москву и поступила в институт.
Нужда формирует и характер, и комплексы. Многие наши сверстники не выдержали, а Вика не сломалась, она постоянно при деле, много работает, снимается. Для нее это важно и как для женщины, и как для актрисы. Вика не останавливается, она аккумулирует вокруг себя позитивную энергию, хороших людей, все у нее получается. Даже стать мамой во второй раз.
— За роли в «Филателии» и «Джекпоте» вы получили актерские призы. Заранее известно, что большого проката эти проекты не сулят, в основном у них фестивальная жизнь. Почему вам важно сниматься в таком кино?
— Мне важно сниматься в том, что интересно, делать то, что наполнено смыслом. Я не могу принимать решения о прокатной судьбе той или иной картины. Могу только отвечать за качество проделанной мною работы на площадке — только этим ограничена степень моей свободы. Все остальное — в чужих руках, а мы все — в Божьих. «Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется... Что гадать нам: удалось — не удалось?» Хотя мне удалось принять скромное участие в том, чтобы режиссерская версия «Филателии» Натальи Назаровой стала доступной для массового зрителя, за что руководителям инернет-ресурса низкий поклон от сотен коллег и друзей покойного режиссера, а также от сотен тысяч оценивших картину зрителей. Нами в этом процессе руководила совесть — что возвращает нас в лоно Школы-студии МХАТ, к мастеру Константину Аркадьевичу Райкину и его культуре совести и обостренного чувства справедливости и долга по отношению к памяти Натальи. Да и просто было очень важно, чтобы хорошее кино дошло до зрителя в том виде, в котором оно было задумано режиссером. Справедливость восторжествовала.
— Что бы вы сегодня себе пожелали?
— Здоровья и сил — родным, близким и себе, чтобы справляться с коленцами, которые по определению выкидывает великая игра под названием жизнь. Большой творческой реализации выдающейся актрисе Виктории Корляковой и мне. Интересных нам — вместе и по отдельности — режиссеров и проектов. Не пресытиться. Не стать циником. Не разучиться удивляться. Не забывать о близких, о тех, кто рядом. Помогать. Научиться благодарить Бога за все — особенно за испытания, даже когда происходящее с нами не соответствует нашим ожиданиям и чувству справедливости.
Беседовала Марина Порк
