«Было очень трудно, но ощущение того, что он где-то рядом, не проходило. Так и до сих пор: бывает, ни с того ни с сего снится какой-то сон, а там он. И начинаешь разгадывать, что он хотел тебе этим сказать».
— Вы родились в Алма-Ате, школу окончили в Германии. Что вспоминаете из этого времени?
— Да, детство прошло. Ощущение, что это было очень давно, в другой стране, и та страна мне нравилась больше... (Улыбается.) У нас была классическая семья — родители, бабушки, дедушки. Я была и октябренком, и пионером, и даже в комсомоле успела побывать. Вот такое хорошее детство.
— Оно было счастливым?
— Думаю, да. Ребенком у меня было свое познание этого мира, переживания, страдания, как у всех, происходило взросление. Да, это было счастливое детство, несмотря на то что у меня много чего не было, да и не баловали особенно, конфеты только на Новый год. Но это совершенно не омрачало мою детскую жизнь.
— Ну зато, наверное, в Германии, куда переехали вместе с папой-военным, вы наверстали упущенное по части сладкого?
— Конечно! Разница была ощутимая. Заходишь в магазин, и глаза разбегаются от выбора: миллион сортов сыра, колбасы, всего остального. У меня был шок. Я тогда думала: «А зачем столько сортов? Вот у нас одна ливерная, одна вареная — и всё, ее и покупаем». Это было открытие — что существует другой уровень жизни. Но при этом не возникало ощущения, что моя страна плохая. Это уже потом стали детям «объяснять», что они в «плохой стране» живут. И это ужасно.
— А скажите, вы действительно в детстве хотели быть мальчишкой: любили футбол, специально научились делать сальто, помогали папе строить дом, просили называть себя мальчишеским именем?
— Да, я была в детстве очень подвижная, спортивная, у меня была уйма энергии, и мне жутко не нравилось играть во всякие куколки с девчонками под кустиками. Мне было скучно, хотелось бегать, лазить по деревьям, пинать мяч, исследовать подвалы, носиться по чердакам, искать какие-то приключения. А это делали мальчишки, поэтому среди друзей в основном были они. И чтобы меня брали играть в футбол, когда я еще была маленькая, надевала какие-нибудь шортики, футболочку, своему двоюродному брату говорила: «Зови меня Юркой». Ведь если родители позовут с балкона: «Ира, домой!» — то не разобрать кого, Иру или Юру. Брали спокойно, и я играла с мальчишками.
— А как вам удалось окончить школу с золотой медалью?
— Надо сказать, что мне все легко давалось. Я вообще считала, что школа — это для дебилов. (Смеется.) И я искренне не понимала, когда мои одноклассники не могли что-то решить или запомнить, выучить. В первом классе уже умела и читать, и писать. Мама рассказывала, что читать я научилась в четыре года, причем на слух. Мою сестру готовили к школе, и, когда с ней проходили азбуку, я лежала где-то в ногах и слушала. Как-то к нам в гости пришла бабушка, посадила меня на коленки и говорит в шутку: «Ну давай, читай» — и стала открывать передо мной эту азбуку, а я вдруг начала читать. Причем бегло, а не по слогам. Сначала она не поняла, стала перелистывать странички вперед, назад, а я читаю. Бабушка маму зовет:
— Люда, она читает.
— Да перестань, что она читает-то?
И каково же было мамино удивление, когда она это услышала! Но на самом деле я этого не помню, все только со слов бабушки и мамы. В общем, в школе мне очень нравилось учиться. Я любила и физику, и литературу, мне все нравилось. Сложности были, только если какая-нибудь учительница по какой-то причине меня могла невзлюбить. Но у меня характер был овновский, могла за каникулы сама пройти учебник от корки до корки, и тогда уже у учителей не было выбора, как ставить мне пятерки. И главное, для меня это было несложно...
— У вас папа немец? Но я читал, что языком вы владели только в детстве, почему?
— Папа мой родился в Казахстане. Это было послевоенное время, и к немцам тогда относились не очень... Местные мальчишки гонялись за ними с ножиками, дразнили фашистами. Для него это было детской травмой, он даже, когда женился, хотел взять фамилию мамы, чтобы его дети так же не страдали. Слава богу, родители мамы сказали: «Прекрати, дети должны носить фамилию отца».
— А какой крови в вас больше: немецкой или русской? Вы в папу или в маму?
— Я чувствую себя больше русской. Росла в семье мамы, поэтому воспитание, культура закладывались в основном русские.
— А у вас никогда не было желания переехать в Германию?
— Для меня родиной всегда была Россия. В Германии я прожила три года, окончила школу (там служил мой отец). Потом много сотрудничала с немцами в рамках Международного союза немецкой культуры. И всегда, когда общалась с ними, возникало ощущение, что генетическая память действительно существует. Пыталась учить немецкий язык, что-то вспоминала, и время от времени у меня было стойкое ощущение, что, когда приезжаешь в эту страну, ты понимаешь, что говорят. Кровь — загадочное дело, конечно. Когда все родственники по папиной линии стали переезжать в Германию, в нашей семье было однозначное желание остаться жить в России.
— Говорят, что у вас с папой была какая-то мистическая связь?
— У нас в семье было два ребенка: я и сестра, она на полтора года старше. И так получилось, что мы условно как бы разделились — я была папиным ребенком, а сестра маминым. Дело в том, что все лето мы проводили на даче, это огород, стройка... А у сестры была чудовищная аллергия на цветение, на пыль. Долго выдерживать она там не могла, если приезжала, у нее начинались приступы. В результате мы с папой уезжали на дачу, а мама с сестрой оставались в городской квартире. Поэтому я все лето проводила с папой. Мы там с ним и дом строили, и все вместе делали. Папа для меня был таким дружбаном в детстве. Он мне тайком от мамы покупал на автовокзале горсть шоколадных конфет, штучек шесть, это же тогда дорого стоило! И когда у нас был перекур в работе, он доставал сигарету, а я садилась рядом на корточки и, сжимая между пальцами эту шоколадную конфету, как сигарету, «перекуривала» вместе с ним. Причем, помню, эти «перекуры» конфетные растягивала, чтобы на дольше хватило. Половинку этой конфетки заворачивала в фантик до следующего раза.
— Вы учились в Казахском государственном университете на журналиста, занимались в консерватории классическим вокалом, даже на трубе играли, папа научил. А помните, почему решили, что станете актрисой?
— Для меня было мучительно выбирать профессию, просто до тошноты доходило. В 11-м классе я совершенно не понимала, куда мне поступать. Мои друзья уже готовились к поступлению, какие-то контрольные отправляли в Москву, они уже все определились, а я все не могла понять. Как говорила, мне и физика очень нравилась, и биология, и литература, но я не знала, куда идти, чем буду заниматься. И вот я подумала, не знаю почему, что еще не пробовала себя в актерской деятельности. Это было интересно, романтично. Я никогда не занималась в театральных кружках, только пела в гарнизонном вокально-инструментальном ансамбле: солдатики играли, а я у них была солисткой, выступали по воинским частям. Я тогда подумала: либо петь, либо играть на сцене — вот что самое интересное. И потом решила, что все-таки актеры могут и петь, и играть, а певцы только петь. Ну а если поступать в театральный, то только в Москве, не в Алма-Ате же!
— Вы готовились к поступлению?
— В Москве у меня никого не было: ни знакомых, ни родственников. Вообще ничего про это не знала: как туда поступают, куда ехать. Поэтому решила, что, когда окончу школу, вернусь из Германии в Алма-Ату, подам документы куда-нибудь, чтобы год не терять, и буду узнавать, что нужно для поступления в театральный. В общем, я так и сделала — поступила в университет на журфак. Параллельно ходила в консерваторию, пела и записалась в театральный кружок, чтобы понять, что это вообще такое. В кружке я познакомилась с двумя девочками, и мы втроем поехали поступать. Целый год я копила деньги, продала новенькие немецкие босоножки, купленные в Германии. Сестра, чтобы помочь мне, свою пару тоже продала. Купила билет на поезд и отправилась поступать.
— А почему выбрали именно Щукинское училище, которое вы тоже окончили с красным дипломом?
— Это было уже время СНГ, и не везде можно было бесплатно проходить экзамены. Бесплатно я могла поступать только во ВГИК, «Щуку» и «Щепку», а в остальных вузах нужно было при заполнении анкеты платить. А денег на это не было. Поэтому я сперва пошла по бесплатным вузам. В «Щуке» стала сразу проходить, поэтому ничего другого и не хотелось.
— Что понравилось там?
— Это был совершенно удивительный мир. Если делить жизнь на какие-то этапы, то это определенно был особый этап, когда в тебя закладываются основы ремесла, формируется любовь к профессии. Хотя настоящее понимание приходит после выпуска, когда попадаешь в театр... Я помню эти ощущения, когда уже где-то в начале третьего курса ты осознаешь, что скоро будет выпуск, что время летит и придется покинуть эти стены... И ты ходишь по коридорам со слезами на глазах... Это была привязанность невероятная, ощущение любви к этому месту и невозможность вот с этим всем расстаться. Прямо трагедия разыгрывалась внутри меня: неужели это закончится?..
— И как произошел переход во взрослую жизнь?
— В целом как-то благополучно, потому что уже на третьем курсе меня пригласили работать в Театр на Таганке. То есть я уже играла в репертуарных спектаклях и параллельно оканчивала институт. У меня все произошло плавно, не было сильной трагедии, я даже в другие театры не показывалась. Поэтому мне удалось избежать волнений по поводу моей дальнейшей судьбы.
— Но у вас же еще был театр русских немцев «Гистрион» — это когда произошло?
— Это был как раз третий курс. Ученик Юрия Петровича Любимова Эрвин Гааз организовал свой театр российских немцев, и, соответственно, набирали артистов с немецкими фамилиями. В театре ставили спектакль «Триумфальная арка» по Ремарку, и мне предложили сыграть Кэт Хегстрем. Этот спектакль посмотрела заведующая труппой Таганки Нина Яковлевна Шкатова. Собственно, она и сказала Эрвину: «Мне кажется, это та самая героиня, которую так ищет Юрий Петрович». Меня попросили показаться на Таганке. Я, естественно, была счастлива: только что мы Любимова на уроках проходили, а тут мне предлагают показаться в этот знаменитый театр!
На Таганке репетировали спектакль «Подросток», мне дали текст, я ходила на репетиции. Юрия Петровича тогда в театре не было, он выпускал спектакль в Финляндии. И когда вернулся, ему сказали: «Вот, посмотрите девочку». Я вышла на сцену. Стала играть отрывок, который мы репетировали. Любимов даже вышел, поиграл со мной за Подростка. После этой репетиции ко мне подошла Нина Яковлевна и сказала: «Юрий Петрович хочет, чтобы вы работали у нас в театре». Вот так я пришла в Театр на Таганке. Меня сразу назначили на роль Ксении в «Борисе Годунове», на роль Лизы и Оли в «Подростке». И уже параллельно я оканчивала институт и работала в театре.
— Я вернусь к «Гистриону». Вы играли там на немецком языке, не зная его в идеале. Что получили от этой игры?
— Ну я все-таки немножко его знала, язык не был для меня совсем чужим с точки зрения мелодики, произношения. Мы играли на русском и на немецком, то есть текст Ремарка произносили на русском языке, а интермедии из «Фауста» Гете — на немецком. Тогда я открыла для себя, что на иностранном языке играть легче, чем на русском.
— Это почему?
— По-русски ты одно и то же можешь сыграть и так, и эдак, можно по-разному сказать одну и ту же фразу, а на чужом языке не чувствуешь оттенков его мелодики, ты доносишь суть, у тебя как бы нет выбора... В этом есть какая-то свобода... Это был интересный опыт.
— А как к вам относился Любимов? Он мог вас отпустить поработать к другим режиссерам или Юрий Петрович был достаточно ревнивым мастером?
— У меня в этом смысле получилась какая-то особенная история. Может, потому, что спектакль «Марат и маркиз де Сад», который мы выпустили, очень долго игрался в одном составе и с этим спектаклем мы много гастролировали. Он всегда ко мне как-то хорошо относился, отпускал меня, даже мог репертуар под меня поменять. Это было несколько раз, когда я отпрашивалась для участия в проектах «на стороне» — на английский мюзикл Tomorrowland, в «Норд-Ост», в Японию (мне предложил контракт японский режиссер Тадаси Судзуки). И он всегда шел навстречу, относился с пониманием.
— Ира, в конце 90-х о вашем романе с Валерием Сергеевичем Золотухиным судачила вся страна. Как вы лично отнеслись к разговорам за спиной и «желтым» материалам в прессе?
— Для меня это все, конечно, было большим испытанием. Но это был мой выбор, я осознавала, что так будет, что станут говорить: «Да у нее все благодаря ему». Если до этой новости про меня в журналах и в газетах писали: «Восходящая звезда Театра на Таганке», то после стали писать «любовница Золотухина» и так далее, и так далее. Были случаи, когда проходишь какой-нибудь кастинг в кино, а потом тебе ассистенты пишут: «Ира, ничего не можем сделать, продюсеры уперлись, говорят: «Это же любовница Золотухина». Мы им в ответ: «Они тут все чьи-то любовницы». А они: «Ну нет...» И таких моментов было очень много. Тяжело было переносить, когда грязь начинали писать. Но в какой-то момент это перестало иметь для меня значение. Я поймала себя на мысли, что, когда про других артистов читаю что-то подобное, понимаю, что мне по барабану, мне все равно, что он, где он, с кем... Так же, наверное, и другим людям, когда про меня читают. И однажды это перестало для меня иметь значение.
— Не смущала разница в возрасте и то, что он был женат?
— Это произошло как-то неожиданно, у меня и планов не было каких-то. Если ты заранее строишь планы, то будешь что-то рассчитывать, а я вообще про него ничего не знала. Потом стало происходить какое-то сближение на уровне общения, когда мы стали ездить вместе с концертами, это период, когда ты начинаешь узнавать человека...
— Помните, как вы встретились с Золотухиным в первый раз?
— Это произошло в театре, где я уже полтора года работала, но его еще там ни разу не видела. Так получалось. Я вообще долгое время принимала другого артиста за него. И когда вдруг увидела его в театре, у меня все сошлось.
— А он вас тоже отметил при встрече или...?
— Нет, он просто шел себе куда-то.
— И в итоге пришел к вам... Как решились рожать от него? Не пугало то, что, как актриса, вы могли многое пропустить: роли, спектакли, работу в кино?
— Я прежде всего женщина, и желание стать матерью у меня было всегда. Я понимала, что это обязательно должно случиться в моей жизни, но ничего специально для этого не делала. Мы ничего не планировали, хотя Валерий Сергеевич за три года до рождения Ваньки вообще бросил пить. Он объяснял это тем, что если будет ребенок, то у него должны быть чистые гены. Это было на уровне разговоров, шуток, но в каждой шутке есть только доля шутки, как говорится. Поэтому, когда это случилось, для меня не стояло никаких вопросов. Хотя я до последнего думала, что если у меня будет ребенок, семья, то, скорее всего, не с ним. Как бы там ни было, все равно было ощущение, что не все как надо. (Улыбается.)
— Как воспитывали сына, что ставили во главу угла с детства?
— Я думаю, любовь. Считаю, что любви много не бывает, но любовь не значит вседозволенность. Я против того, когда говорят, что детей нельзя ругать. Ерунда, а как ребенку иначе понять, что хорошо, что плохо? Он и будет делать все, что хочет, привыкнет. А потом как? Поэтому мы с сыном всегда были вместе и практически не расставались. Брала его на работу, на съемки, он со мной снимался, везде ездил. Он у меня добрый мальчишка, с ним вообще не было каких-то проблем. И даже когда стал подростком, даже тогда, я сейчас могу спокойно сказать, проблем не было. Ну мог он грубить или был не столь ласков, как в детстве. Ну мог загулять с пацанами, где-то ночью вернуться домой — все из такого разряда. Но это абсолютно не то, что бывает в других семьях. Иногда такого понаслушаешься... Но у нас подростковый период прошел достаточно гладко. Во главу угла я ставила взаимопонимание. С ребенком надо дружить! Я учила Ваньку играть в баскетбол, в настольный теннис... Его жутко бесило, когда я у него выигрывала, но я никогда ему не поддавалась, мне казалось, что в таких вещах тоже формируется характер ребенка, и он учился выигрывать!
— Кто назвал сына Иваном?
— Я.
— А почему именно Иван?
— Я долго думала, была масса вариантов, начиная с Саши, Антоши, Димы, Коли, Никиты. Изучала значения имен. Имя Иван вообще не рассматривалось. Как-то, помню, мы ехали в машине и Валерий Сергеевич пересказывал разговор с Мариной Витальевной Полицеймако, как поведал ей, что Иван Сергеевич Бортник сообщил его супруге, что у нас с ним будет ребенок. Вперед Валерия Сергеевича успел. Марина Витальевна пошутила на эту тему: «Вот и назови Ванькой». Помню, я так смеялась. А потом говорю: «Ванька...» — и мне почему-то стало так хорошо! Я прямо помню физически это ощущение. Вообще не рассматривала имя Ваня, но в тот момент что-то почувствовала внутри, стала на все лады произносить: «Ваня, Ванечка, Ванюша». Прибежала домой, прочитала значение имени Иван — Божья милость, Божий дар. И у меня все как-то решилось в одну секунду.
Я пришла к маме, говорю:
— Мама, это Ваня.
Она спрашивает:
— Ты что?
— Мама, да, это Ваня, он мне внутри сказал, что ему нравится. (Смеется.)
Как-то совершенно неожиданно получилось.
— Валерий Сергеевич любил общаться с сыном?
— Конечно, он вообще на нем был помешан. Все свое свободное время проводил с ним. Прибегал к нему играть. У них тоже свои игры были, он в нем прямо души не чаял. Любил цитировать Аль Пачино, который сказал: «Мужики, рожайте после пятидесяти, совсем другие ощущения». Когда ты уже взрослый человек, наверное, совсем по-другому смотришь на жизнь. Даже в последние свои дни, когда он болел и у него случались галлюцинации, все произносил: «Ваня, Ваня». Он ему везде мерещился.
— Видимо, и в этом состоянии пытался заботиться о нем. А Валерий Сергеевич действительно мог для вас в ночи пойти за соком, исполнял ваши желания или это выдумка журналистов?
— Нет, мог легко и спокойно. Я просто помню этот случай, когда мы сидели и вдруг мне захотелось сока: «Сейчас бы вишневого, холодненького». Он одевается и идет за ним. «А что, — говорит. — Ну если хочется?» Кстати, и я так могла поступить. Мы за 15 лет совместной жизни ни разу не поссорились.
— Как вы пережили уход любимого человека?
— Конечно, было тяжело. Я не знаю, как описать эти чувства, это состояние. Но помню ощущение того, что это вроде как и уход, но в то же время — вообще не уход, я не знаю, как объяснить. То есть он как будто остался где-то рядом, в каких-то других воплощениях, материях. Это когда человек продолжает жить внутри тебя самого. Но было тяжело, когда его не стало, Ваньке еще только 8 лет всего было. Валерий Сергеевич и кормильцем семьи был, хотя я тоже неплохо зарабатывала, а иногда даже больше него. Сейчас, уже спустя годы, по-другому, наверное, рассказываешь, но это тоже какой-то огромный закончившийся этап твоей жизни. С того момента началось все какое-то совершенно другое. Было очень трудно, но ощущение того, что он где-то рядом, не проходило. Так и до сих пор: бывает, ни с того ни с сего снится какой-то сон, а там он. И начинаешь разгадывать, что он хотел тебе этим сказать. Как будто это какие-то подсказки.
— А почему он, как вы считаете, попросил вас после его смерти ни перед кем не оправдываться? Предвидел, что будет много разговоров вокруг ваших отношений?
— Что тут предвидеть, когда это было все время. Но, наверное, эта фраза — «ни перед кем не оправдывайся, кроме Бога» — как напутствие на оставшуюся жизнь. Тут все сказано этими словами. Понятно, что люди вокруг чаще злые, чем наоборот. Если тратить на это жизнь, тратить свою душу, это приведет только к разрушению, больше ни к чему. Он хотел как-то поддержать меня, несмотря на то что сам был в тяжелом состоянии.
— Вслед за ним, через год, ушел из жизни и ваш любимый папа. Это сильный стресс. Нервного срыва не было?
— Папа ушел в день моего рождения, когда мне исполнилось 40 лет. Где-то я тогда прочитала, что, если твои близкие родственники уходят в день твоего рождения, значит, они именно тебя больше всего любили и хотели, чтобы ты помнил о них после их ухода. Совершенно невозможно забыть уже дату ухода папы. Но было особенно тяжело. Ванька всегда разделял нашу семью на «мужички» (он, папа и дед) и остальные (женщины). Я помню, у него по нарастающей все шло: сначала отец, а когда умер дедушка, он стал биться о стену, в прямом смысле этого слова. Когда ушел папа, он еще не мог понимать, что это такое, для него это было впервые. А когда умер дедушка, уже понимал, что это — когда человека нет и уже не будет. Наверное, это как-то усилило его реакцию... Очень трудно все это было пережить, всего год прошел со смерти папы.
— С чем связано, что вы до сих пор не нашли человека, который смог бы заменить вам Золотухина?
— Для меня лично это не выбор человека, это вопрос судьбы. Считаю, что невозможно полюбить «специально». Наверное, любовь человеку посылает Господь.
— Сегодня Иван успешно снимается в кино. Почему вы посоветовали ему идти в «Табакерку»?
— Ваня с детства был артист — выступал, песни пел, у него была очень естественная органика. Первые пять лет он был отличником в школе, потом начались четверки, троечки стал получать. В первом аттестате после 8-го класса у него были четверки и пятерки. А вот в 10-м классе он уже забил на школу. Я смотрела его электронные дневники — там и двойки пошли.
— Ничего себе, — говорила я. — Ты же не сдашь потом ЕГЭ, что ты делаешь?
Отвечал:
— Мне это все неинтересно, не хочу я этим заниматься.
— А чего ты хочешь? Тогда иди поступай в «Табакерку»!
У нас при «Культурном фонде Валерия Золотухина» есть детский театральный центр «Премьера», и Ванька там занимался. В тот год у нас девочки из центра пошли поступать в «Табакерку». Они там все разузнали, он пообщался с ними, а потом подходит ко мне и говорит:
— Мам, я пойду в «Табакерку».
— Опа! Отлично, а ничего, что на дворе уже месяц май, туда готовиться все же надо.
— Что готовить? Я сейчас все быстро выучу и прочитаю.
— Ну тогда давай, вперед!
Он быстренько нашел программу, записал визитку, отправил, пошел поступать и поступил. В этом году уже оканчивает...
— И уже снимается. А вы помогаете ему разбирать роли, он советуется с вами?
— Вначале, пока был студентом, — нет, но вот сейчас, когда уже начинает что-то понимать, начал воспринимать меня серьезнее. Не так давно сказал мне: «Мам, я тут погуглил — да ты крутая». Видимо список моих ролей его впечатлил. То есть он теперь понимает цену главных ролей. Иногда может даже посоветоваться: «Как ты думаешь, подходит ли мне эта роль или нет?» Может какой-то вопрос задать. Мне это нравится, потому что мы уже можем работать вместе как партнеры.
— Даете ему читать что-то из дневников отца, связанное с профессией?
— Он сам уже интересуется. Стал смотреть все фильмы с участием отца, читать его интервью... Иногда приходил ко мне: «Мама, вот про это здесь пишут, а вот тут что?» Мы с ним обсуждали. Думаю, дойдет дело и до дневников...
— Вы с Золотухиным — два замечательных актера. Чьих качеств в сыне больше, его или ваших?
— В нем всего намешано. Понятно, что из-за внешнего сходства с отцом все говорят: «Ой, это папа!» Но что бы ни говорили, я многое вижу в нем от себя. Например, он любит режиссировать, а это абсолютно было несвойственно его отцу. Валерий Сергеевич сам про себя говорил: «Я ведомый. Я артист, и мне этого достаточно. Я хочу играть!» А мне всегда нравилось самой что-то придумать, и Ваня такой же. Темперамент у сына, с одной стороны, может быть таким же взрывным, как у меня (смеется), и абсолютно мягким, добрым и каким-то всеприемлющим, как у отца. Я не знаю, как это в нем уживается. В общем, он — отдельная личность! Он мне очень нравится, такой любопытный, интересный. Естественно, переживаю за него, как все сложится. Он вроде трудолюбивый, любит работать. Если это качество в нем останется, то все у него получится!
— Почему вы покинули Театр на Таганке в 2020 году и ушли во МХАТ имени Горького?
— В театре сменилось руководство и стала пересматриваться репертуарная политика. Долгое время для меня не было ничего нового, не было ролей. Те спектакли, в которых я играла, сняли, у меня оставался только один спектакль, а в новых постановках меня не занимали. При этом не было какого-то гонения в мой адрес, как умудрились написать некоторые СМИ. Но я никогда не сидела без дела, даже при Любимове. Всегда работала в разных театрах, у меня были проекты то там, то там, то там. В конце концов меня пригласили во МХАТ. Тогда театром руководил Эдуард Бояков, он и предложил мне перейти в труппу на хороших условиях — зарплата, роли. Я подумала, что, наверное, так будет даже честнее, чем сидеть в Таганке, получать зарплату и ничего не делать. Хотя я всю жизнь мечтала работать в одном театре, ведь театр — это как дом. И Таганка многие годы была моим домом. На этой сцене я проливала кровь. В прямом смысле этого слова — получила травму. (Смеется.) Но жизнь сама все расставляет по своим местам. С Эдуардом Бояковым я продолжаю сотрудничать уже в Театре на Малой Ордынке и очень дорожу нашей дружбой. Во МХАТе теперь у нас новый худрук — Сергей Витальевич Безруков, и мы с нетерпением ждем, когда театр начнет наконец работать в полную силу!
— А почему все-таки театр, а не кино? Почему с кинематографом у вас не такие плотные связи?
— Кино в моей жизни, наверное, не так много, как театра. Но у меня никогда не было стремления сниматься только в кино. Некоторые артисты прямо больны этим, они хотят именно кино, а у меня не было такого, чтобы я чему-то отдавала предпочтение. Я в этом смысле фаталист. Все идет как идет. Приходит кино — значит, снимаюсь в кино, если выпадает театр — играю в театре. Я с удовольствием и там и там работаю.
— Сегодня в Театре на Малой Ордынке идет спектакль «Розовое платье», где вы играете. Некоторые зрители называют его сиквелом «Трех сестер». Вы согласны с этим утверждением?
— Ну можно и так сказать. Но это, наверное, для тех зрителей, которые читали «Три сестры» и знают, о чем там речь. Положа руку на сердце, думаю, что больше половины зала, если спросить, о чем пьеса «Три сестры» Чехова, не ответит и даже персонажей не вспомнит. Но спектакль сделан так, что он будет понятен всем. Для тех, кто читал и помнит, про что «Три сестры», это действительно будет «перевертыш», больше открытий и впечатлений, что ли. А для тех, кто не знаком с этим произведением, будет история любви, история жизни одной женщины...
— А что вам ближе, классика или современная драматургия? И как вам такое смешение?
— Я очень люблю классику, очень люблю костюмные роли и в кино, и в театре. Больше, чем современные. Это какое-то настоящее творчество, это интереснее, когда ты погружаешься в другой мир. Когда ищешь, изучаешь историю, эпоху, какие-то детали, становишься другим. А современная драматургия интересна с точки зрения исследования личности человека, его поступков, психологии. Я считаю, что мне повезло в жизни! Я работала с великими режиссерами, моими партнерами в театре и кино были потрясающие артисты, звезды отечественного театра и кино. Поэтому могу сказать, что я счастливый человек!
Беседовал Виталий Бродский
