«Наталья Анатольевна, приметив меня, сказала своему мужу Анатолию Васильевичу Эфросу: «Посмотри, там есть мальчик. Может, стоит обратить на него внимание?» Так, можно сказать, по «крымовскому блату», я стал играть в Театре на Таганке».
Если бы можно было изменить свое прошлое... Пережить его заново и не так, как было тогда, много лет тому назад, а иначе... Об этом я говорю, выходя на сцену в спектакле «Вальс-бостон», где играю Странника. Уже скоро год, как я оказался в очень хорошей компании. В июле мы все вместе возвращаемся в Театр эстрады, и я снова буду проживать историю моего героя. Я здесь самый старший. Я не такой, как все. Мы очень разные — я и мои замечательные молодые партнеры. Это мне нравится. Это работает на меня и на весь спектакль: вот я, а вот картины моей неудавшейся жизни, которые проплывают передо мной, как в «кино про меня», но это не кино... Это сон про мою жизнь. Это люди, перед которыми я виноват, но прощения у них просить уже поздно. Можно спеть песню для них и про них. Песня примиряет с прошлым и снимает часть вины с провинившегося.
У нашего спектакля очень хорошая основа — великолепные песни Александра Розенбаума и прекрасная пьеса Михаила Миронова. Мы играем историю одной жизни, но эта история понятна всем — и тем, кто в зале, и тем, кто на сцене. С самого начала в театральном пространстве возникает эффект соучастия и сопереживания, а это самое главное в нашем деле — когда актеры и зрители живут в одном времени и нет ничего, кроме того, что происходит здесь и сейчас.
Переживания Странника во многом совпадают с моими собственными.
Я получил эту роль вовремя. Я тоже многим недоволен в своей жизни, тоже хотел бы многое исправить, мне тоже стыдно за многое из того, что сделал, и стыдно за несделанное. А хорошая пьеса, хорошая роль позволяют актеру высказаться присвоенными чужими словами и нотами и понять, объяснить и успокоить себя самого.
Я живу давно, часто вспоминаю свою жизнь, как и Странник.
В отличие от него, я не знал тюрьмы, не был на войне и не имел дела с бандитами. Лишь один раз случайно столкнулся с хулиганами и довольно легко отделался — даже по физиономии не схлопотал. Детство было безоблачным, рос как у Христа за пазухой. Родился я в Минске. Мама была зубным врачом. Папа сначала работал инструктором в ЦК, потом стал главным редактором в госкомитете по печати. Помню, как мы ездили в деревню к бабушке Ульяне — маминой маме. Как ходили за ягодами всей семьей. Говорили «ходить в буяки» — так называлась дикая голубика, которой было полно на болоте неподалеку и из которой бабушка делала настойку. Я не любил это занятие, потому что ягода была мелкой, и мечтал о голубике из «Общества гигантских растений» — видимо, начитавшись «Незнайки на Луне». Покупая сейчас на рынке импортную крупную голубику, я, разумеется, вспоминаю все это и понимаю, что мечты мои частично осуществились.
Помню, как папа принес наш первый телевизор. Это был черно-белый «Рекорд». Я запомнил эту картину: папа вносит большую коробку, и на нем коричневое пальто с черным каракулевым воротником и черная каракулевая шапка.
«Кабачок «13 стульев», «Клуб кинопутешествий», «Музыкальный киоск», «Терем-теремок»... Я помню все эти программы по музыке, сопровождавшей их, — и песенку ведущего «Кабачка», которую пел Михаил Державин, и песню капитанов КВН, и многое другое. Я всегда легко запоминал мелодии. И когда моя старшая сестра Валя спрашивала: «Сань, а какая там песня по радио звучала?» — я сразу же мог ее напеть.
Раньше я часто летал во сне над моим двором. И сейчас мне иногда снится наша двухкомнатная квартира на первом этаже дома номер 50/13 на углу Карла Маркса и Янки Купалы в Минске. В этом же доме был и мой детский сад, куда я ходил сам. Приходил всегда самым первым и первым осматривал новые игрушки. Летом ездили на дачу в Прилуки недалеко от Минска. Там меня Серега Якубовский научил шнурки завязывать.
Одно из самых первых моих воспоминаний — я в детском саду хожу по кругу и пою: «Сам я балалаечку смастерил, лаком балалаечку я покрыл. Балалайка, нам играй, всех танцоров собирай!» Потом, уже в школе, я играл арбуз: «Вот какой у нас арбуз, замечательный на вкус! Даже нос и щеки все в арбузном соке». В девятом классе был Дедом Морозом...
Чем дальше пытаешься заглянуть в свое прошлое, тем больше оно становится похожим на сон, который мне, как и Страннику, невозможно объяснить и понять. Что это было? Почему застряло в памяти то, за что мне стыдно? Только во сне можно попросить прощения у того, кого уже нет на свете. Только во сне можно получить то, о чем мечтал давным-давно и чего у меня никогда не было: магнитофон «Комета», хоккейные коньки с клепаными лезвиями за 34 рубля... А джинсы «Милтонс» были, был велик — синий, с красными шинами и никелированными ободами, на котором я научился ездить без рук...
В 2015 году я организовал встречу одноклассников. Был формальный повод — 50 лет знакомства. Первого сентября 1965 года мы пришли в первый класс 4-й средней школы имени Кирова. Собрались не все, но больше половины из тех, с кем я провел 10 лет своей жизни, с кем рос и становился тем, кем стал. С ними связаны первые, а значит, самые яркие впечатления. Нам повезло — у нас были хорошие и добрые учителя. Нас судьба оберегала, как растения в ботаническом саду. Потом было всякое, но сначала — только прекрасное будущее в прекрасном советском мире. Я рос в очень деликатном окружении и почти не сталкивался с хулиганами.
Они были, конечно, но не там, где были я, Андрей, Лариска, Павлик... Кед, Кипер и Морозик... Браухич, Джек, Джон, Айк и Моль... Надежда Емельяновна, Владимир Самойлович и Ирина Георгиевна, Валентин Константинович и Серафим Серафимович... В моем театральном сне к ним присоединяются и Ромаш, и Дина, и Жиганы... Ничего не поделаешь — профдеформация, столкновение мечты и реальности.
Справедливости ради нужно вспомнить и Вовку Шипко по прозвищу Билли Бонс. Он совсем не хотел учиться и в итоге сгинул в местах не столь отдаленных. Мы как-то встретились с ним через несколько лет после окончания школы. «Саня, люди познаются только на зоне», — сказал он. А я не понял, о чем это.
Узнавать людей вне моего привычного круга я начал лет в пятнадцать. Горький постигал жизнь, общаясь с бурлаками, а я общался с грузчиками. После 8-го класса папа устроил меня в типографию, которая у нас напротив дома, куда мы переехали, когда мне исполнилось 13 лет. А после 9-го класса я пошел работать на полиграфкомбинат. Два месяца летних каникул грузил картон вместе с простыми работягами.
В мир, населенный такими людьми, как Олег Ефремов, Сергей Юрский, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков, я пришел не сразу.
В школе мне нравилось черчение, я даже выиграл однажды городскую олимпиаду. Неплохо рисовал, поэтому довольно легко поступил в БПИ — политехнический институт на архитектурный факультет. И на мою беду там была слишком хорошая художественная самодеятельность...
Мой преподаватель по истории западной архитектуры Нина Александровна Зельтен рекомендовала меня своему лаборанту с кафедры истории архитектуры Борису Горелику, который руководил студенческим театром «КолЛизей»: «Есть мальчик, голос у него интересный — присмотрись».
Пять лет в студенческом театре погубили архитектора, которым я мог бы стать.
БПИ я окончил с отличием и даже год работал по специальности. Но уперся и решил, что должен попробовать пойти в артисты. И поехал в Москву. Сейчас понимаю: если бы тогда ничего не вышло, на вторую попытку меня не хватило бы: я не смог бы долбиться лбом о стену, как, например, мой однокурсник Вася Кортуков — он поступил в Школу-студию МХАТ с пятой, что ли, попытки. А мне сразу повезло.
Я приехал с большим опозданием, всего два дня оставалось до конца прослушиваний. Сначала сходил на разведку в «Щуку» и там был сразу отсеян, потому что вообще ничего не понимал. Помню, расстроился тогда сильно, посидел на Тверском бульваре напротив МХАТа, покурил и на следующий день пошел в Школу-студию МХАТ. И мне улыбнулась удача в лице Владимира Александровича Пешкина, который сразу отправил меня на конкурс. А там меня взял к себе на курс Андрей Алексеевич Попов.
Когда я поступил в Школу-студию МХАТ, на четвертом курсе там учились Дима и Марина Брусникины, Рома Козак, Миша Мокеев, Вера Сотникова, Андрей Подошьян. И мы, первокурсники, играли юнкеров в их дипломных «Днях Турбиных» и относились к этому очень ответственно. Одно время вместе с нами учился Миша Ефремов. И от этого к нам было повышенное внимание со стороны его отца, Олега Николаевича. Он мог остановить любого из нас в коридоре и сказать что-то умное-разумное. Так же запросто с нами, студентами, общался Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Встречая тебя, он вел себя так, будто весь день только искал встречи с тобой. И ты единственный человек, которого он хочет в эту минуту видеть, самый главный в его жизни. Самооценка задиралась до небес — я со Смоктуновским на дружеской ноге!
Они все были обаятельнейшими людьми. Большими грешниками, но обаяние, что вытащило их на сцену, та самая харизма, о которой сейчас принято говорить, — это же главное у актера. Не умение говорить по очереди, а совокупность природных качеств, которые артист транслирует в зрительный зал. Вот, например, кем еще мог быть Евстигнеев? Наверное, кем-то другим, барабанщиком, например, но прежде всего — актером. Он и стал актером. А так, в жизни, все мы обыкновенные люди. И часто даже не очень хорошие, но это не то, что надо знать публике. Ей доступно то, что она видит на сцене, куда мы выносим лучшую часть себя.
Когда я учился на четвертом курсе, случилось мне выступить на всероссийском конкурсе артистов-чтецов, посвященном какой-то гоголевской дате. Я получил там первую премию. В жюри были Сергей Юрский и Наталья Крымова. Это событие сыграло значительную роль в моей актерской судьбе, потому что Наталья Анатольевна, приметив меня, сказала своему мужу Анатолию Васильевичу Эфросу: «Посмотри, там есть мальчик. Может, стоит обратить на него внимание?» Так, можно сказать, по «крымовскому блату», я стал играть в Театре на Таганке — меня взяли вместе с моей однокурсницей Викой Кузнецовой.
И тут мне снова повезло. Я сразу начал с заглавной роли в спектакле «Мизантроп». Это был не лучший спектакль Эфроса, но в нем я почувствовал себя драматическим артистом, крепко стоящим на ногах.
«Саша, ты становишься хорош, когда доходишь до «психологического гротеска» — эти слова Эфроса я запомнил на всю жизнь.
Так же, как и то, что мне говорил один из наших педагогов в Школе-студии МХАТ Владимир Николаевич Богомолов: «В тебе есть вот это вот... неистовство!»
Общение с Эфросом было вечным театральным праздником. Но этот праздник длился всего полтора года. А потом бабах! — и Эфрос умер. Эта история тоже резонирует с ролью Странника — память о неслучившемся, о том, что все могло быть иначе.
В моей карьере иногда случались перемены, когда кто-то что-то про меня кому-то сказал и тот, кому это было сказано, вспоминал обо мне.
Например, в «Закрытую школу», сериал, до сих пор любимый подростками, я попал по рекомендации очень красивой артистки Ксюши Энтелис. Если ничего не путаю, это она сказала людям, которые искали человека на роль Петра Морозова: «Да что вы мучаетесь, позвоните Яцко!» Так я стал отцом главного героя, которого сыграл Паша Прилучный.
Юрскому обо мне напомнила Вика Кузнецова, с которой нас взяли в Театр на Таганке. К тому времени она уже бросила театр и уехала жить в Париж и там время от времени общалась с приезжавшим во Францию Юрским.
Он позвонил мне по ее протекции:
— Саша, а не хотите перейти в Театр Моссовета?
— Давайте попробуем.
В конце «Вальса-бостона» на вопрос «Что же случилось?» я отвечаю: «Случилась жизнь». В Театре имени Моссовета тоже случилась жизнь: там я женился, развелся, что-то сыграл... Для актера всегда важны встречи с новыми людьми, возможность или невозможность наладить с ними контакт, вступить в диалог. Только сейчас я начал понимать, мимо какого числа замечательных людей я прошел. А надо было остановиться и рассмотреть. Внимательнее отнестись к тому, с кем тебя судьба свела...
Моя актерская карьера всегда складывалась ровно. Даже слишком ровно — уж лучше бы она колебалась. С другой стороны, может, в этой ровности и есть какой-то смысл и она соответствует моему характеру, складу ума. У меня не так много главных ролей в кино — я недобрал по этой части. Но грех жаловаться. Понимаю, что сам себе в некоторых случаях что-то испортил вспыльчивостью, местами неуместной.
У меня часто были проблемы с пробами, я их ненавижу, хотя это ритуал, который необходимо исполнять. Иногда срывался, грубил: «Меня не надо пробовать — меня надо приглашать!» Работодателям это не нравится, они не любят дерзких грубиянов. И правильно делают. Но я такой, какой есть. Сейчас подобного поведения себе не позволяю, хотя по-прежнему пробы терпеть не могу. А вот к самопробам спокойно отношусь, даже с интересом: и сам себе свет выставишь, и без всяких указаний что-то исполнишь. Они облегчают прохождение ненужного этапа — не надо никуда ехать, сидеть в очереди таких же ожидающих.
Помню одни пробы, они были в советском стиле — раньше снимали так, что удачные варианты в случае утверждения актера иногда вставляли в монтаж фильма. Так я пробовался к Семену Арановичу в сериал «Большая игра». Снимали на пленку, был полный свет, работала дождь-машина и за камерой стоял не кто-нибудь, а знаменитый оператор-постановщик «Ленфильма» Валерий Федосов, а рядом — сам Аранович. В итоге эту роль сыграл Витя Авилов, замечательный актер-самородок.
Когда Витя уже был знаменитым, а я был начинающим артистом, на улице работали фотографы, которые сейчас снова появились: «Я вас сниму, а потом карточку пришлю». И вот эти фотографы в начале девяностых меня пару раз на улице останавливали: «Молодой человек, а можно вас сфотографировать? Вы так на артиста Авилова похожи!» Я очень расстраивался.
Незадолго до смерти Вити мы с ним познакомились на «Мосфильме», а до этого я смотрел «Гамлета» с ним в Театре на Юго-Западе. Это был лучший Гамлет, которого я видел. Гениальный актер от Бога — он забирал на себя все внимание с момента появления на сцене.
С нежностью вспоминаю моих таганских старших товарищей — Ивана Бортника, Юрия Смирнова. Юрия Николаевича я обожал — он был идеальным партнером, чемпионом по стабильности. А об Иване Сергеевиче у меня сохранились тактильные воспоминания — до сих пор помню, как в спектакле «На дне» я прислонялся к его горячей спине. Бортник переживал лучшие моменты своей жизни в том спектакле. А я был рядом.
Я обожал Инну Ивановну Ульянову — мы в «Мизантропе» с ней начинали, а потом она играла в моих шекспировских спектаклях «Генрих IV» и «Ричард II». Люблю Гошу Куценко, с которым мы играем в «Упражнениях в прекрасном» — это один из любимых моих спектаклей. Я с удовольствием выходил с ним и в «Ревизоре». Он там играл такого же странного Хлестакова, как я сейчас играю странного Подколесина в «Женитьбе». Но в «Женитьбе», кстати, правильно все сошлось. Я недоумевал, почему меня на эту роль назначили: «Вы ошиблись! При чем здесь я? Мне 67 лет. Какой я Подколесин?» И в итоге это недоумение по поводу распределения перешло в недоумение Подколесина на сцене: «Что я здесь делаю? Что вы меня женить все хотите? Я лучше в окно». Хорошо срезонировало. К тому же девчонки в спектакле великолепные — Настя Белова, Ника Здорик. Одна лучше другой.
В «Вальсе-бостоне» я от лица Странника сожалею о неправильно прожитой им жизни. Я и в своей хотел бы что-то изменить, потому что за многое в прошлом мне сейчас стыдно, у многих хочется попросить прощения. Но только на сцене можно все исправить. Да, ты облажался, но вот тебе твой хеппи-энд. За это многие и любят заниматься театром — он дает иллюзию кратковременного покоя, минутного счастья, «отпущения грехов»...
Записала Елена Редреева
