Любимый клоун, искусный рассказчик анекдотов и очень смешной актер Юрий Владимирович Никулин был на фронте почти семь лет, он прошел две войны — советско-финскую и Великую Отечественную. Наш корреспондент Инна Фомина близко общалась с семьей Юрия Владимировича, и в результате мы можем сегодня узнать, как знаменитый артист прожил военные годы и как этот опыт нашел выражение в его творчестве.
Если бы не Великая Отечественная война, профессиональная жизнь Юрия Никулина, который всегда хотел стать артистом, сложилась бы иначе. Наверняка он гораздо раньше появился бы на экранах. А так дебютировал в кино только в 36 лет: сыграл маленькую, но яркую роль неудачника-пиротехника в картине «Девушка с гитарой», звездой которой была Людмила Гурченко. Через 20 лет Никулин и Гурченко составили пронзительный дуэт в фильме «Двадцать дней без войны»
Кстати, отец Никулина Владимир Андреевич тоже не сразу стал артистом. Он отучился на юридическом факультете Московского университета, отслужил в Красной армии. И только после этого окончил курсы Политпросвета — организации, которая занималась идеологическим воспитанием трудящихся масс. В ее ведении находились клубы, библиотеки, избы-читальни, коммунистические университеты и прочие советские учреждения культуры. Когда его направили на работу в городок Демидов на Смоленщине, Владимир Андреевич, обладавший кипучей энергией, не ограничился службой в местном театре. Он организовал «Теревьюм» — передвижной театр революционного юмора, в котором играл как актер, писал пьесы и ставил спектакли. А попутно еще набрал и тренировал первую в городе футбольную команду.
Едва его сыну Юре исполнилось три года, Никулин-старший перевез семью в Москву. Они поселились в девятиметровой комнате с печкой-голландкой в коммуналке неподалеку от площади Разгуляй. Супруги спали на кровати, гости — на сундуке, а Юрочка — на старой раскладушке (летом, когда было тепло, мальчик уходил ночевать на крышу сарая, который стоял во дворе).
У соседей за стенкой комната была побольше. Там иногда натягивали веревку, вешали занавес и устраивали домашние спектакли — соседи жили дружно. Первой ролью шестилетнего Никулина стал блин в представлении в честь Масленицы. Ребенок бойко декламировал такие стихи:
Я веселый, я не грустный,
Я поджаристый и вкусный,
Я для Юрок, Танек, Нин —
Блин! Блин! Блин!..
А вскоре Юра впервые попал на настоящий спектакль в театр — самодеятельный. Правда, поначалу паренек его... ограбил. Недалеко от дома Никулиных в Токмаковом переулке стоял храм староверов — церковь Воскресения Христова и Покрова Богородицы (ее построили на средства купцов и благотворителей Морозовых). После революции в русле борьбы с религией здание отдали Бауманскому театру рабочих ребят.
Подготовка к открытию столь любопытного учреждения вызывала у местной детворы огромный интерес. Через штакетник забора ребята увидели, как в театр завозят очень необычные вещи, в том числе настоящую пальму и «стог сена», вырезанный из фанеры и обитый мочалом. Мальчишки, любимой забавой которых была игра в войну красных с белыми, стащили «стог» и прибили на него табличку «штаб».
В труппе быстро обнаружили пропажу и обратились в милицию. Там поняли, что воришки — местные пацаны. Собрав вокруг себя мальчишек, служитель закона показал на вывеску «штаб» и строго спросил:
— А кто начальник этого штаба?
Никулин не испугался и признался:
— Я.
Милиционер пожалел будущего народного артиста СССР — «стог» просто вернули законному владельцу.
Когда же мальчик вместе с мамой пришел в обворованный им театр (давали «Чапаева»), он был заворожен происходящим. В сцене смерти главного героя даже расплакался по-настоящему. После окончания спектакля «погибший» Чапай вышел кланяться, и Юра пришел в неописуемый восторг. Он начал кричать на весь зал: «Мама, мама! Смотри, он жив!»
Рядом с церковью-театром находилась и школа, где учился Никулин. Сейчас тут гордятся своим знаменитым учеником, а тогда Юра не радовал учителей ни учебой, ни поведением. Любил он похулиганить и после уроков. Например, частенько играл паренька, на которого напали бандиты (их изображали его друзья). Все выглядело настолько достоверно, что проходившие мимо взрослые вступались за малолетнюю жертву хулиганов, а пацаны долго смеялись над ними.
Еще школьник Никулин обожал смотреть на красноармейцев, регулярно скачущих по Старой Басманной в сторону Красной площади. Юра слышал цокот копыт по брусчатке, смотрел на всадников в буденовках с саблями и пиками и мечтал побыстрее стать таким же смелым воином.
Его заветное желание исполнилось очень скоро: осенью 1939 года Никулина призвали в Красную армию, хотя ему было всего 17 лет. В свой последний день на гражданке Юра успел сходить в театр — посмотрел «Женитьбу Фигаро». А вечером отправился на призывной пункт. Он не думал, что прощается с родными на шесть с половиной лет!
Этой же ночью Никулина и других новобранцев отправили из Москвы. «Когда нам сообщили, что будем служить под Ленинградом, все дружно закричали «ура», — вспоминал артист. — Но наш пыл тут же охладили: на границе с Финляндией напряженная обстановка, город на военном положении». Поначалу затемненный Невский проспект с его невероятными дворцами и каналами настраивал молодых бойцов на романтический лад. Однако воздушные тревоги и тренировки с тяжеленными рюкзаками быстро их отрезвили.
А через несколько дней началась война. «После одной из таких тревог политрук батареи сообщил: Финляндия нарушила нашу границу, среди пограничников есть убитые и раненые, — рассказывал Никулин. — Другой красноармеец сказал: молодежи у нас много, а комсомольцев мало. Я тут же написал заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем». А ведь Юрию еще не исполнилось 18 лет! Кстати, бойцам выдавали фронтовые «сто грамм». Но юному Никулину они не понравились, и он менял алкоголь на сало. Первый раз Никулин выпил в день своего совершеннолетия, 18 декабря 1939 года...
Юрий служил в шестой батарее второго дивизиона 115-го зенитного артиллерийского полка. Она находилась под Сестрорецком и охраняла воздушные подступы к Ленинграду. В финскую кампанию Никулину повезло: он не был ранен. Но сильно обморозил ноги. В 30-градусный мороз ему поручили установить связь с удаленным наблюдательным пунктом — дотащить туда тяжеленные катушки с телефонными проводами. Надо было пройти на лыжах два километра по льду Финского залива, покрытого толстым слоем снега. Рюкзак с катушками тянул Никулина к земле. Когда стали заканчиваться силы, он переложил катушки на лыжи, но теперь ноги начали проваливаться в снег.
Вскоре Никулин так устал, что присел на сугроб отдохнуть. И тут же стал засыпать. Он мог заживо замерзнуть, но его спасла случайность. «Хорошо, мимо проезжали на аэросанях пограничники, — вспоминал Никулин. — Когда они меня разбудили и я встал, ноги показались мне деревянными, чужими. Привезли меня на батарею. «Да у тебя, Никулин, обморожение», — сказал после осмотра санинструктор. Отлежался в землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчезла краснота, но после этого ноги стали быстро замерзать даже при небольшом морозе».
Вскоре финская война закончилась, и Никулин продолжил военную службу в той же части. Будущему актеру часто давали увольнительные в Ленинград, где у него жили родственники. Когда Юрий однажды им сказал, что скоро начнется новая война, они посмеялись над глупыми страхами паренька. «У нас же с Германией договор. Газеты надо читать», — говорил ему троюродный брат. Тогда советский народ верил в нерушимость пакта о ненападении. Ведь речи Гитлера печатали в газете «Правда»! Но Никулин помнил слова своего замполита, который не раз говорил, что война с Германией неизбежна.
Весной 1941 года Никулин стал готовиться к демобилизации. Он даже купил фанерный чемоданчик за 15 рублей и сложил туда свои вещи, включая книги. Одной из самых любимых у него была «Приключения бравого солдата Швейка».
В ночь с 21 на 22 июня Юрий вместе с однополчанином Боруновым дежурил на наблюдательном пункте недалеко от станции Олелло. Когда ночью нарушилась связь с командованием дивизиона, они начали искать причину аварии. Выяснилось, что обрыв произошел на другом участке. И Никулин и Борунов с чистой совестью отправились утром в увольнительную в соседнюю деревню. Погода стояла теплая, солнечная, и парни хотели потанцевать с девушкам под патефон, купить пивка на все отделение (у них с собой была трехлитровая канистра).
Когда они вошли в деревню, к ним подошел прохожий и спросил:
— А правду говорят, что война началась?
— Ты что, какая война? — рассмеялись солдаты. Но подойдя к поселку, они увидели, как вокруг столба с репродуктором собрались десятки людей. Все слушали речь Молотова. Так для Никулина началась Великая Отечественная.
А вскоре он увидел первые немецкие юнкерсы, которые летели бомбить Ленинград: «Один из них сбила батарея нашего полка, которой командовал лейтенант Пимченков. Об этом мы узнали только к вечеру... За первый сбитый вражеский самолет командир батареи Пимченков получил орден... С тревогой следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Однажды на рассвете увидели, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказывается, сдали Выборг».
Юрий Владимирович писал, как плохо была подготовлена его часть к реальным военным действиям. Считалось, что войска ПВО только охраняют небо и не будут вступать в непосредственный бой с фашистами. Вот и выдали некоторым солдатам старые ружья-берданки. А в противогазных сумках бойцы хранили продукты и табак.
Командование приказало батарее, в которой служил Никулин, «держать оборону до последнего патрона». В какой-то момент враг подошел совсем близко и наши бойцы чуть не столкнулись с противником лоб в лоб. «А у нас на пятерых три допотопные бельгийские винтовки и к ним 40 патронов», — с горечью вспоминал Никулин. Спасло зенитчиков чудо: в последний момент за ними успела приехать машина и эвакуировать — уже под огнем фашистов.
Во время службы Никулин не раз бывал в блокадном Ленинграде, до которого добирался пешком. Ему и четырем однополчанам поручали получать продукты для части. Шли при полном вооружении, потому что в осажденном городе еда была бесценным грузом. Продукты на три дня для 120 человек умещались на небольших санках: солдаты недоедали...
«Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали канализация и водопровод, — так описывал блокадный Ленинград Никулин. — Всюду огромные сугробы. Между ними маленькие тропинки. По ним медленно, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом тащат санки с водой, дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни. Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять — шесть тысяч ленинградцев».
Однажды весной 1942 года Никулин смог зайти к тем самым своим родственникам, которые не верили в войну с Германией. На знакомых лестничных площадках Юрий увидел трупы умерших от голода людей. А вот его старенькая родственница выжила. Но она осталась совсем одна: кто-то из ее близких умер от голода, кто-то погиб на фронте. Однако через месяц не стало и самой бабушки...
Долгие месяцы полк Юрия Владимировича прикрывал город с севера, сбивая вражеские самолеты. А весной 1943 года Никулин попал в госпиталь, сначала с тяжелым воспалением легких. Едва вылечившись, он отправился в часть, но был контужен случайным снарядом.
После второй выписки из госпиталя Никулина, отрастившего для солидности усы, отправили в новую часть — 72-й отдельный зенитный дивизион, базировавшийся в Колпине. Юрия, который к тому времени уже вступил в партию, назначили командиром отделения разведки.
Задачей соединения было обнаружение вражеских самолетов и их уничтожение 85-миллиметровыми пушками. Выявить на большом расстоянии фашистские истребители было непросто, важно было не перепутать их со своими, советскими. Но Никулин и его бойцы — разведчики и артиллеристы — достойно выполняли поставленную перед ними задачу.
Будущему актеру на фронте не раз крупно везло. 14 января 1944 года, когда наши войска пошли в наступление, немцы открыли сильный ответный огонь по позиции, где находился и Никулин. Было решено уходить. Едва солдаты отбежали от блиндажа, в него угодил снаряд — прямое попадание.
Вскоре зенитный дивизион Никулина, называвшийся Пушкинским, двинулся вперед, чтобы прикрывать наступление советских войск. Солдаты шли и видели вокруг следы жесточайших сражений: разбитую технику фашистов, трупы немцев. Разведчики заняли один из немногих оставшихся целым блиндаж. Когда они сели ужинать, к ним на стол забралась мышь. Она встала, как собачка, на задние лапки и стала выпрашивать еду. Видимо, ее приучили к этому немцы.
Никулин угостил «артистку» кусочком колбасы. А его однополчанин решил мышку убить:
— Она ж немецкая!
Но Юрий спас животное, пошутив:
— Да нет, она наша, ленинградская. Посмотри на ее лицо.
А утром начался артобстрел. Спящего Никулина едва успели вытащить из блиндажа, в который через несколько секунд попал снаряд.
Была и такая ситуация: во время долгого вражеского обстрела будущего актера позвал товарищ из соседнего окопа — вместе покурить табачок. Только Юрий выбежал к нему, как в его окоп упала бомба.
На войне Никулин был героем, хотя про себя говорил так: «Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики — они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно».
Воинские подвиги Юрия Владимировича отмечены несколькими наградами. Первой стала медаль «За оборону Ленинграда», которой его наградили в августе 1943 года. Летом 1944-го старшего сержанта Никулина представили к следующей награде — ордену Славы III степени. В военных архивах сохранился наградной лист бойца, в котором указано: «Непрерывно находясь в боевых порядках наступающей пехоты, помощник командира взвода Никулин осуществлял разведку целей и корректировку огня своей батареи. В бою 27 июня 1944 года при отражении контратак обнаружил и вызвал огонь на 15 целей. В результате точной корректуры огнем батареи рассеяно и частично уничтожено до роты пехоты противника». Но орден Никулину не дали, постановили наградить медалью «За отвагу». А после окончания войны он получил медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.».
На фронте будущему артисту очень помогало его уникальное чувство юмора: «Солдатскую науку каждый из нас усваивал довольно быстро. Одно из правил этой науки — умей смеяться не только над другим, но и над собой, — я усвоил в первые же дни. Если окружающие, не дай бог, поймут, что ты обижаешься, «заводишься», когда над тобой шутят, то тебя засмеют вконец».
Однажды Никулин с товарищами в проливной дождь целую ночь добирался до соседней части, чтобы там рыть окопы. Увидев уставших, промокших до нитки и очень голодных бойцов, офицер спросил:
– Инструменты принесли с собой? — он имел в виду лопаты.
А Никулин выхватил из сапога ложку и ответил:
— Так точно!
Офицер рассмеялся и приказал первым делом накормить солдат.
Вместе с Никулиным служил повар по фамилии Круглов, простой вологодский мужик. Он любил травить байки про своего земляка Ваську, который обладал огромной физической мощью. Причем с каждым рассказом сил у Васьки прибавлялось! Все понимали, что Круглов привирает, но уж больно красиво он «заливал». Никулин же решил вывести «сказочника» на чистую воду.
На батарее скопилось много трофейной одежды и оружия. Юрий надел немецкую каску, шинель, нацепил очки, взял автомат и тихонько пробрался к ельнику, где Круглов оборудовал свое рабочее место. «Смотрю, повар мешает варево в котле, — писал Никулин. — Я раздвинул ветви метрах в десяти от него, высунув лицо в очках, произнес: «Ку-ку». Круглов смотрит на меня и не верит своим глазам. Я опять: «Ку-ку, ку-ку...» Круглов замер на месте, но продолжал мешать кашу. Ничего не говоря, я поманил его пальцем. Круглов, опустив черпак в котел, запел: «Тру-ля-ля, тру-ля-ля», а потом сделал несколько шагов в сторону и как сиганул в кусты. Исчез!»
Кашу пришлось доварить бойцам, и обед тоже самим готовить. Потому что повар вернулся только вечером. Но Круглов и тут наврал: уверял, что пропал так надолго, потому что искал продукты. Никулин поведал однополчанам, что произошло на самом деле, и они долго смеялись над струхнувшим товарищем. А вот старшина, услышав рассказ, не улыбнулся: «Повезло тебе, Никулин. Будь он не трус, взял бы свою берданку, да как дал бы тебе между глаз... И привет Никулину! Ку-ку...»
Начальство быстро заметило природный артистизм Юрия Владимировича. В новогодние праздники 1942 года ему поручили подготовить концерт самодеятельности, и Никулин выступил на нем в роли конферансье. Боевые товарищи так горячо приняли выступление агитбригады, что Никулина с однополчанами отправили «с гастролями» в ближайшие батареи.
Когда же Юрия перевели в отдельный дивизион под Колпином, он выучился играть на гитаре и постоянно пел для сослуживцев. Никулин завел специальную тетрадь-песенник, куда записывал тексты и аккорды: «У меня в подчинении находились четыре разведчика, с которыми у меня наладились хорошие отношения. Я им пел песни, рассказывал по ночам разные истории».
А в конце 1944 года Юрий Никулин участвовал в освобождении Риги. После тяжелых боев командование дало дивизиону возможность немного отдохнуть в местечке Валмиера. «Там вызвал меня замполит командира дивизиона капитан Коновалов и сказал: «Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность», — вспоминал Юрий Владимирович. — Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизиона, выявил более или менее способных ребят. К первому концерту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях. Во-первых, быть организатором концерта. Во-вторых, вести его как конферансье. В-третьих, быть занятым в клоунаде. В-четвертых, петь в хоре. В-пятых, стать автором вступительного монолога и нескольких реприз между номерами.
Я выходил перед публикой и говорил: «Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэтому я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготовкой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодисментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяжелые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам».
Возникло много сложностей с клоунадой. Я понимал, главное — найти отличного партнера. Мой выбор пал на моего друга, сержанта Ефима Лейбовича. Все знали его как человека спокойного, уравновешенного, рассудительного, эрудированного (до войны он работал в газете). Ефим старше меня на два года. Он любил экспромты, шутки. Я решил, что из него выйдет отличный Белый и вместе мы составим довольно забавный дуэт.
В одной из разбитых парикмахерских мы нашли рыжую косу. Из нее сварганили парик. Углем и губной помадой (помаду дали телефонистки) я наложил на лицо небольшой грим. Из папье-маше сделал нос. На тельняшку, которую одолжил у одного из наших бойцов, служившего ранее в морской пехоте, надел вывернутую мехом наружу зимнюю безрукавку, раздобыл шаровары и взял у старшины самого большого размера, 46-го, ботинки, а Ефим — Белый клоун — надел цилиндр, фрак. Под фраком — гимнастерка, брюки галифе и ботинки с обмотками.
В клоунаде, в репризах я использовал материалы, присланные из дома. Отец писал фельетоны о Гитлере, откликался на многие политические события, этот репертуар он всегда посылал мне. В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеплению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу. Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это что-то, бил по нему молотком. Стул разлетался на куски. Вбегал партнер и спрашивал:
— Что ты здесь делаешь?
Я отвечал совершенно серьезно:
— Расщепляю атом.
Зал раскалывался от смеха (до сих пор не могу понять: почему так смеялись?).
Пользовалась успехом и такая острота. Я с невинным видом задавал партнеру «простую задачу»:
— У киргиза было шесть верблюдов. Два убежали. Сколько осталось?
— А чего тут думать, — отвечал Ефим, — четыре.
— Нет, пять, — заявлял я.
— Почему пять?
– Один вернулся.
Солдаты, изголодавшись по зрелищам, по юмору, по всему тому, что когда-то украшало мирную жизнь, смеялись от души».
Концерты под руководством Юрия Никулина имели такой успех, что их стали проводить в местном театре. На представления приходили не только бойцы Красной армии, но и жители города. Однако неожиданная передышка быстро закончилась, и солдаты вернулись на фронт.
«Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли очередную позицию, с тем чтобы с утра поддержать разведку боем соседней дивизии, — так описывал Никулин свои фронтовые будни. — Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул связь от батареи до наблюдательного пункта на передовой. Мы же во главе с нашим командиром взвода подготовили данные для ведения огня.
Казалось, все идет хорошо. Но только я залез в землянку немного поспать, как меня вызвал комбат Шубников. Оказывается, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и Шубников приказал немедленно устранить повреждение. С трудом расталкиваю заснувших связистов Рудакова и Шлямина. Поскольку Лейбовича вызвали на командный пункт дивизиона, возглавлять группу пришлось мне. Глухая темень. Ноги разъезжаются по глине. Через каждые сто метров прозваниваем линию.
А тут начался обстрел, и пришлось почти ползти. Наконец обнаружили повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро срастил концы, можно возвращаться. Недалеко от батареи приказал Рудакову прозвонить линию. Тут выяснилось, что связь нарушена снова.
Шли назад опять под обстрелом... Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, возвращались на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Ничком упали на землю. Разрыв, другой, третий... Несколько минут не могли поднять головы. Наконец утихло. Поднялся и вижу, как неподалеку из траншеи выбирается Шлямин. Рудакова нигде нет. Громко стали звать — напрасно.
В тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали к товарищу, перевернули к себе лицом:
— Саша! Саша! Что с тобой?
Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал:
— Ничего, товарищ сержант... Заснул я под «музыку».
До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности!..
Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине — катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по дороге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и усиленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого внимания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы.
Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и оказались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь.
Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону: «Ганс, Ганс!» Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, невольно рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну...»
Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно достав винтовки, и поехали обратно. Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады — понять не могу. Наверное, оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали. Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидя нас живыми, обрадовался. «Я думал, вы все погибли, — сказал он. — Вас послали в деревню по ошибке, перепутали».
После войны дороги Никулина и Лейбовича разошлись. Однополчанин ставшего знаменитым актера жил в Ленинграде, в доме 37 по улице Декабристов, где и умер. Новые хозяева квартиры выбросили на помойку бумаги, оставшиеся от старого владельца. Фронтовые «треугольники», валявшиеся в баках, решил почитать бомж. Каждое послание начиналось с приветствия: «Здравствуй, дорогой Ефим», а заканчивалось подписью Юрия Никулина. Оказывается, он несколько лет писал своему боевому товарищу.
По счастью, бродяга понял ценность этих раритетов и решил отнести их в место, по его мнению, сильнее всего связанное с именем Никулина. Так в ноябре 2008 года на пороге Санкт-Петербургского цирка на Фонтанке появился дурно пахнущий человек в грязной одежде, который представился Женей. Его не хотели пускать на порог, но он протянул сотрудникам письма Никулина!
В благодарность цирк выписал благородному бездомному премию и помог устроиться в приют. Там Евгению оформили документы, чтобы он смог уехать на родину, в Липецк, и начать новую жизнь, о чем давно мечтал. Сын Никулина Максим, который после смерти отца возглавил Московский цирк на Цветном бульваре, был потрясен этой историей и хотел лично поблагодарить Евгения, но того не смогли найти. Так закончилась еще одна история, связанная с воином, артиллеристом, разведчиком Никулиным...
Победу Юрий встретил в Прибалтике, где готовилась операция по уничтожению большой группировки фашистских войск. Но в ночь на 9 мая немецкие генералы подписали капитуляцию. Никулин вспоминал: «Никто не знал, как и чем выразить счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде достать не смог. Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно... Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие».
Однако домой Никулин вернулся не сразу, прослужил в Восточной Пруссии еще год. Ему поручили заведовать самодеятельностью и футбольной командой — как в свое время его отцу в Демидове. Но когда команда Юрия Владимировича в первом матче проиграла 11:0, спорт он забросил. А вот концерты, которые организовывал в здании бывшего немецкого танкового училища, проходили с большим успехом. 18 мая 1946 года старший сержант Юрий Владимирович Никулин наконец демобилизовался...
В Москве Юрий решил поступать во ВГИК. Председателем приемной комиссии в том году был знаменитый режиссер Сергей Юткевич. «Я приехал в институт совершенно спокойный, будучи уверенным в своем поступлении, — вспоминал Никулин. — Прочитал басню, стихотворение, а вот прозу прочитать мне не дали, в ответ я услышал: «Знаете, товарищ Никулин, в вас что-то есть, но для кино вы не годитесь. Не тот у вас профиль, который нам нужен». Не понравился бывший фронтовик и в ГИТИСе.
Тогда Юрий решил обсудить на семейном совете, стоит ли ему поступать в школу-студию разговорных жанров при цирке на Цветном бульваре: «Мама склонялась к театру, считая, что рано или поздно, но мне повезет. Отец придерживался другого мнения. «Пусть Юра рискнет, — настаивал он. — В цирке экспериментировать можно».
В студию Никулина приняли. И 25 октября 1948 года он впервые вышел на манеж — в паре с Борисом Романовым в репризе «Натурщик и халтурщик». А вскоре молодого клоуна пригласил в ассистенты знаменитый Карандаш. Но главным цирковым партнером Юрия Владимировича стал Михаил Шуйдин. Это был уникальный дуэт, который любили зрители разных стран. А в СССР Никулина просто обожали буквально все — от дворников до маршалов.
Именно цирк на Цветном бульваре Никулин считал делом своей жизни. Юрий Владимирович проработал там полвека — сначала как артист, потом как главный режиссер, художественный руководитель, директор. Именно из-за длительных зарубежных гастролей цирковой труппы Никулин отказался от роли Деточкина в фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля», причем дважды.
Но кинематограф Никулин тоже любил, хотя его фильмография не так уж велика — чуть больше 40 картин. Удивительно, но, дебютировав в кино в эпизодических ролях недалеких простофиль — горе-пиротехника в «Девушке с гитарой» и лентяя-пьяницы в «Неподдающихся», Никулин уже через три года смог найти свой коронный образ. Им стал Балбес.
Отбирая актеров для короткометражки «Пес Барбос и необычный кросс», Леонид Гайдай увидел фото Никулина и воскликнул: «Балбес — да вот он! Никулин — то, что нужно». Родившаяся в этом фильме легендарная троица Трус, Балбес и Бывалый (Георгий Вицин, Юрий Никулин и Евгений Моргунов) так полюбилась зрителям, что потом еще не раз появилась на экране. Не только у Гайдая (в «Самогонщиках», «Операции «Ы» и других приключениях Шурика» и «Кавказской пленнице»), но и у других режиссеров: у Эльдара Рязанова в «Дайте жалобную книгу» и Евгения Карелова в «Семи стариках и одной девушке». Потому что ее популярность у советских зрителей была просто невероятной.
При этом Никулину довольно легко удалось расстаться с маской недалекого выпивохи Балбеса и сыграть совершенно других героев — в «Бриллиантовой руке», «12 стульях», «Стариках-разбойниках». Невероятно, но режиссеры почти сразу стали пробовать его и в очень сложных драматических ролях.
Первым рискнул пригласить профессионального клоуна в серьезное кино Лев Кулиджанов. И Юрий Владимирович в картине «Когда деревья были большими» блестяще сыграл опустившегося фронтовика Кузьму Кузьмича Иорданова, потерявшего во время войны жену. Этот одинокий, завравшийся и опустошенный человек мучительно пытается найти свое место в жизни.
Андрей Тарковский посчитал, что именно Никулин сможет прожить на экране трагическую судьбу монаха Патрикея, подвергнутого жесточайшим пыткам (фильм «Андрей Рублев»). В трогательной картине «Ко мне, Мухтар!» лейтенант Глазычев Никулина — человек с доброй, отзывчивой душой. Полна драматизма и последняя большая роль Юрия Владимировича — в фильме Ролана Быкова «Чучело».
Но особое место в фильмографии актера-фронтовика занимают две ленты о Великой Отечественной войне. В 1975 году, к 30-летию Победы, Сергей Бондарчук снял масштабную картину «Они сражались за Родину» по роману Михаила Шолохова. В ней главную роль сыграл Василий Шукшин. Актер и режиссер умер в 45 лет от инфаркта в конце съемок. В нескольких сценах за Шукшина сыграл его соученик по ВГИКу Юрий Соловьев, а озвучил роль Игорь Ефимов.
Никулину досталась роль рядового Некрасова, отца четверых детей. Как сам Никулин на войне, этот солдат во время привала веселит однополчан смешной историей. Некрасов рассказывает, что, находясь на постое в деревне, ночью перепугал спящую на печи дряхлую старуху: она решила, что солдат лезет к ней приставать.
Герой, казалось бы, такой близкий, такой понятный для Никулина. Но он Бондарчуку отказал. Почему? Может, не хотел ворошить старые воспоминания о войне? Сергею Федоровичу пришлось долго уговаривать Юрия Владимировича. Согласился тот, только когда режиссер-фронтовик сказал: «Сыграть в таком фильме — ваш солдатский долг».
Началась подготовка к картине. В один из дней Никулин приехал на студию на примерку костюма: «Я надел грубое белье, гимнастерку, брюки, сапоги, затянул себя ремнем, примерил пилотку и подошел к зеркалу. На секунду мне стало жутко — на меня смотрел пожилой солдат. Выгоревшая гимнастерка, стоптанные сапоги заставили вспомнить забытые годы фронтовой жизни, землянки, окопы, бомбежки и тоску тех тяжелых лет». Да, самый лучший клоун, знаток анекдотов, актер, сыгравший в стольких кинокомедиях, не забыл ни дня из своей военной жизни...
События картины «Они сражались за Родину» происходят в июле 1942 года, когда до решающего перелома в Великой Отечественной еще было далеко. В этой эпопее с мельчайшими подробностями показано самое пекло войны. Как будто зрители вместе с солдатами оказываются в окопах, воочию видят, как бойцы отражают атаки танков и налеты фашистской авиации, как солдатам приходится буквально зарываться в землю, но они не отступают.
Многие герои картины погибают в этой кровавой мясорубке. А те, кто выжил, собираются на пригорке и видят, что большие силы советских войск движутся в сторону Сталинграда, готовясь к решающей битве. Заканчивается фильм цитатой из романа Шолохова: «Если любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются, то ненависть к врагам мы всегда носим на кончиках штыков».
А в фильме «Двадцать дней без войны», который снимался почти одновременно с эпопеей Бондарчука, Алексей Герман рассказал о Великой Отечественной по-другому — негромко, камерно, но не менее драматично. Отец режиссера писатель Юрий Герман всю войну провел на Севере. Он служил литератором при отделе агитации и пропаганды Политического управления Северного флота в звании капитана административной службы и на Беломорской военной флотилии в качестве военного корреспондента ТАСС и Совинформбюро. Выезжал на ответственные участки фронта, посещал передовые позиции, ходил в походы на боевых кораблях Северного флота, был награжден орденом Красной Звезды.
В фильме главный герой тоже военный журналист. Немолодой столичный писатель Василий Николаевич Лопатин — интендант 2-го ранга и корреспондент газеты «Красная звезда» — по дороге в очередную командировку на фронт, на Кавказ, по приказу главного редактора делает большой крюк. Лопатин едет в глубокий тыл, в Ташкент, чтобы проконсультировать съемочную группу, снимающую фильм по его сталинградским очеркам. А еще ему предстоит навестить семью погибшего сослуживца, встретить новый, 1943 год и новую любовь — героиню Людмилы Гурченко.
В фильме не увидишь взрывов, не услышишь свиста пролетающих пуль. Но война ощущается в каждом кадре, в каждом взгляде главного героя и людей, с которыми он встречается. Никулин, провоевавший шесть с половиной лет, сыграл эту «войну без войны» с невероятным внутренним драматизмом — как очевидец, как участник тех страшных событий.
А ведь Юрий Владимирович от роли, на которую также пробовались Анатолий Солоницын, Василий Шукшин и Николай Волков-младший, сначала отказался. Уверял режиссера: «Ну какой я Лопатин! И стар, и по темпераменту другой. Да и вообще, мне хочется сняться в комедийном фильме. Лопатин — не моя роль. Сниматься не буду!»
Но все-таки Герман уговорил актера приехать на кинопробы в Ленинград — город, с которым была связана все фронтовая молодость Юрия Владимировича. Может быть, поэтому пробы Никулина оказались такими убедительными. И так понравились не только режиссеру, но и Константину Симонову, который написал сценарий фильма на основе своей одноименной повести из цикла «Из записок Лопатина».
Однако против кандидатуры Никулина выступили чиновники Госкино. Они просто не представляли, как персонаж из комедий Гайдая сможет появиться на экране в фильме про войну. Ситуацию спас Симонов — не просто популярный автор, а секретарь Союза писателей СССР, Герой Социалистического труда, обладатель трех орденов Ленина. На худсовете, где решалась судьба кандидатов на роли, большинство членов высказалось против Никулина. Но мнение такого авторитета, как Симонов, стало решающим.
Впрочем, как оказалось, участники худсовета не успокоились. Чуть позже, когда съемки уже начались, они потребовали заменить Юрия Никулина, так не понравился им отснятый материал. «Эти специалисты из Госкино объявили: «Это не советский писатель, а какой-то алкаш. Это порочит наши устои!» — вспоминал Герман. — Требовали, чтобы я снял Никулина с картины сам. Пообещали: иначе (я цитирую) «мы вобьем вам в спину осиновый кол, и вы никогда не будете работать в искусстве. Слово коммунистов»... Симонов пришел в ярость, узнав о происходящем, он орал этим цэкистам: «Это я придумал Лопатина, он из моей головы! Вы решайте, какой у вас будет Жданов. А мне оставьте Никулина. Не трогайте Германа, оставьте его в покое!»
Симонов знал о войне не понаслышке. Он служил военным корреспондентом в районе Халхин-Гола, в первый день Великой Отечественной был призван в Красную армию и прикомандирован к газете 3-й армии «Боевое знамя». А с июля 1941 года и до конца войны проработал в газете «Красная звезда». Как военный корреспондент Симонов побывал на всех фронтах, видел последние бои за Берлин, присутствовал при подписании Акта о безоговорочной капитуляции Германии.
Константин Симонов сам предложил Алексею Герману экранизировать его сценарий. Он не побоялся поработать с режиссером, первый самостоятельный фильм которого «Проверка на дорогах» положили на полку, обвинив в антисоветской агитации и дегероизации партизанского движения.
Готовясь к запуску картины, Герман изучил архив Симонова, его фронтовые записки. Благодаря этому в фильме так достоверно и точно воспроизведена атмосфера военных лет. Режиссер сам подчеркивал: «Двадцать дней без войны» — против фальшака войны на экранах. Мы хотели, чтобы наш рассказ соответствовал тому горю, которое пережил народ и на фронте, и в тылу, когда страшно голодали, спали, закопавшись в уголь, и из последних сил делали все для фронта. Мы сразу поняли, что нужен правдивый главный герой. Если это будет молодой журналист, то почему ты не воюешь? Поэтому появился Юрий Никулин...»
Картина «Двадцать дней без войны» стала одним из самых правдивых фильмов о Великой Отечественной. А роль Лопатина — одной из лучших у Юрия Никулина, клоуна, актера и солдата...
Инна Фомина
