«Любая встреча, любой разговор могли быть веселыми, застольными, какими угодно, но они всегда касались жизни страны или Великой Отечественной войны. О войне вспоминали, когда приезжали фронтовые друзья отца».
— Павел Григорьевич, каким человеком был ваш отец, знаменитый режиссер Григорий Чухрай?
— Вопрос на засыпку. Как сын должен говорить об отце? Конечно, он был замечательным, хорошим, самым прекрасным. Поставьте вопрос иначе.
— Наверное, замечательный кинорежиссер Григорий Наумович Чухрай, автор «Баллады о солдате», оказал большое влияние на вас и вообще на жизнь вашей семьи? Вы стали не менее известным режиссером, хотя в творчестве пошли своим путем.
— Отец был очень харизматичным человеком. Он воздействовал на людей, в нем чувствовалась какая-то особенная сила. При этом, если говорить обо мне и нашей семье, он никогда не навязывал свое мнение, никогда не пытался насильно заставить меня что-то делать. Всегда относился ко мне и сестре с большим уважением, в жизни не повысил на нас голос вообще никогда. При этом для меня он всегда оставался безусловным авторитетом. Мать могла со мной скандалить, спорить, на это я не обращал внимания. Но если отец иногда смотрел на меня с укоризной, для меня это значило гораздо больше.
Насчет воспитания и моей последующей киношной карьеры. Он ни разу не произнес: мне кажется, ты не должен или должен заняться режиссурой. Сначала я рисовал, потом учился на операторском факультете ВГИКа. Отец и тогда не давал советов, что я должен делать в профессиональном плане. Как ни странно, мы почти никогда не разговаривали с ним о профессии. Мне этого даже, наверное, не хватало, но я ничего не спрашивал, а он как-то не очень рвался отвечать. Для меня важнее было другое — то, как я формировался рядом с ним. Его разговоры о том, что справедливо, что несправедливо, что правильно, что неправильно, что такое Россия, что такое свобода, что такое достоинство, повлияли на меня в огромной степени.
Отец не любил нравоучений. Просто я всегда прислушивался к разговорам, которые велись в нашем доме. Сколько я себя помню, он был очень неравнодушен к тому, что происходит в стране и обществе. К отцу часто приходили его друзья, в их числе Валерий Фрид и Юлий Дунский, вернувшиеся из сталинских лагерей, они стали сценаристами и с отцом были очень близки. Когда вернулся из ссылки ближайший друг Эмка Коржавин (Мандель), он жил какое-то время с нами в нашей коммуналке в Киеве. Позже, когда мы переехали в Москву, он приходил помыться, потому что оставался бездомным.
Что могли мне рассказать все эти люди? Какие разговоры я слышал о советской власти, о том, что происходило? Очень много всего. Столько пережив, друзья отца говорили о том, как в тяжелых условиях люди оставались людьми. Они не учили меня: «Будь честным, будь хорошим». Я слушал их и понимал, что они презирают, а что считают правильным. И это была самая главная школа жизни.
Любая встреча, любой разговор могли быть веселыми, застольными — какими угодно, — но они всегда касались жизни страны или Великой Отечественной войны. О войне вспоминали, когда у нас гостили фронтовые друзья отца. В живых таких осталось несколько человек. Когда они приезжали в Москву по своим делам, всегда останавливались и жили у нас, я с ними тоже общался, и для меня это тоже было важно. Разговоры о том, что есть правда войны, что есть ложь, слышал с юных лет. Они были для меня важнее всяких профессиональных разговоров, хотя, конечно, обсуждались и фильмы.
Позже мы разговаривали с отцом и о кино, и откровенно о том, что происходит в стране. Он и его друзья были политически заряжены. Я с раннего возраста слышал про многие вещи, которые люди узнавали только после того, как рухнула советская власть.
Отец окончил полковую школу стрелковой дивизии в Мариуполе, во время войны служил в роте связи в составе воздушно-десантных частей. Он был четырежды ранен, Победу встретил в госпитале под Веной, демобилизовался в звании гвардии старшего лейтенанта. Был награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени.
— Григорий Наумович окончил мастерскую Сергея Юткевича и Михаила Ромма во ВГИКе, получил распределение и работал ассистентом режиссера на Киевской киностудии имени Александра Довженко.
— Меня тогда забрали от бабушки из деревни. И студия Довженко, можно сказать, стала для меня родным домом. Часто тогда встречал Сергея Параджанова, Владимира Наумова, Марлена Хуциева. Все они, еще не классики советского кино, в тот момент работали на студии. Прекрасное было время. Эти молодые люди не успели обзавестись семьями, поэтому жили в студийном общежитии. Отцу же выделили комнату в коммуналке, поскольку он был человеком семейным. И все эти люди вечно гужевались у нас. Комната одна, если компания засиживалась допоздна, мне ставили раскладушку, и я засыпал под их разговоры. Иногда и просыпался под них. То, о чем они говорили, всегда было безумно интересно.
— В 1955 году директор киностудии «Мосфильм» Иван Александрович Пырьев пригласил Григория Наумовича в Москву.
— И дал отцу возможность снимать режиссерский дебют — «Сорок первый», ставший в итоге классикой советского кино. У нас не было московской прописки, студия не предоставляла жилье. Мама работала во ВГИКе, отец смог устроить ее туда преподавателем русского языка. Родители снимали угол в подвале на Сретенке, на большее денег не было. Помню, как в окошко виднелись ходившие по тротуару ноги. За занавеской спала Варвара, хозяйка помещения, полная, замечательная старуха, которая очень нас любила. В комнатенке стояли кровать и стол, больше там ничего не помещалось. И туда снова, так же как в Киеве, приходили друзья отца — Владимир Басов, Владимир Наумов...
Жилье приходилось часто менять, квартиры пересдавались. Мама с папой шутили: «Нам бы какой-нибудь старенький троллейбус, который уже не ходит. Мы могли бы в нем поселиться». Поскольку прописки не давали, меня не брали в школу. По ночам могла явиться милиция: «Вы не прописаны. Освободите помещение». Отец уходил ночью на студию, спал в комнатке, выделенной киногруппе. Мы с мамой ночевали где-нибудь у знакомых.
Только когда отец снял «Балладу о солдате», мы получили комнату в коммуналке от студии.
— И это происходило с режиссером, снявшим великий фильм...
— Все нормально. Отец всегда был равнодушен к роскоши, деньгам. Да многие так жили, стреляли друг у друга трешку до получки. Автомобиль появился в семье, когда отец получил постановочные за «Чистое небо». Когда нам дали комнату в коммуналке, родители как купили матрас, как поставили его на кирпичи, так и спали на нем. Я спал на раскладушке. Зато ко мне постоянно приходили мои друзья, зависали у нас, родители спокойно нас терпели.
Дом кино уже работал, отец постоянно туда ходил, смотрел фильмы неореалистов, потом пересказывал их нам с мамой так, что у меня долго оставалось ощущение, что я сам их видел. К слову, позже и Джузеппе Де Сантис, и Витторио Де Сика, и Стэнли Крамер приходили к нам в гости в пресловутую коммуналку: отец с ними дружил.
Близким другом отца был великий польский режиссер Анджей Вайда. Он часто к нам приезжал, я тоже с ним много общался, когда делал картину для Спилберга о холокосте. Я работал над российским вариантом, Вайда делал польский, мы встречались на монтаже в Лос-Анджелесе. Отца уже не было в живых, Вайда много рассказывал о нем, он его очень любил.
— Мало кто слышал, что за «Балладу о солдате» Григорий Наумович был номинирован на «Оскар», вы тоже об этом узнали постфактум, что, конечно, полное безобразие...
— Эти безобразия случались сплошь и рядом, это махровое крепостное право. Нас могли послать за рубеж, могли все от нас скрыть, это считалось тогда у киночиновников нормальным.
Актер и режиссер Максимилиан Шелл однажды рассказал мне, что видел в оскаровском справочнике «Балладу о солдате», где отец был номинирован как сценарист. Но Григорий Наумович об этом не знал. В СССР министерство решало, кого отправлять на церемонию или фестиваль, а кого нет. При этом авторы картин оставались в полном неведении. Шелл пообещал: «Я позвоню в оскаровский комитет, скажу, что ты сейчас здесь, твой фильм номинируется и что твой отец когда-то номинировался». Американцы сделали все, чтобы правда восторжествовала. Когда я был на «Оскаре» и рассказал об этом недоразумении, они провели отдельную встречу, где я получил за отца диплом и привез его ему в Москву. Для него это было неожиданно, но приятно.
— История о том, как Григорий Наумович, возглавлявший жюри Московского международного кинофестиваля, наградил Федерико Феллини за «Восемь с половиной», вопреки запрету и угрозам чиновников от кино, поизвестнее.
— Сложилась дурная традиция — непременно присуждать главный приз ММКФ советской картине. Из-за этого нам не слишком охотно давали свои фильмы в конкурс. Но в 1963-м Феллини привез свой исповедальный шедевр «Восемь с половиной». А от Советского Союза участником стала производственная драма «Знакомьтесь, Балуев» о самоотверженном строителе газопроводной трассы. На студии эту картину, пока снимали, прозвали «Знакомьтесь, балуйтесь». Конъюнктурная дешевая поделка, сегодня благополучно забытая. А иностранцам было вообще непонятно, о чем в фильме идет речь.
Когда начальство узнало, что отец собирается присудить главный приз Феллини, его вызвали на ковер. Отцу угрожали: если это случится, он положит на стол партбилет. Но он решения не изменил, стоял на своем насмерть. Ничего и никого не испугался.
А с Феллини отец еще раз встретился, когда снимал советско-итальянскую картину «Жизнь прекрасна». Отец с художником и оператором выбирали натуру в окрестностях Рима и набрели на красивое ржаное поле: урожай еще не собрали, рожь золотилась, это изумительно смотрелось в кадре.
Приехали в день съемок. И вдруг заметили, как на другом конце поля остановился такой же киношный караван. Отправились поговорить с конкурентами, и выяснилось, что поле приглянулось Федерико Феллини, он тоже приехал его снимать. Постояли, посмеялись и разъехались, решили, что на этом поле не станет снимать ни один, ни другой.
— Мой дядя, награжденный медалью «За отвагу», почти никогда не вспоминал войну и не носил награду даже в День Победы. А как к этому относился Григорий Наумович? Ходил ли на встречи с фронтовиками, на официальные мероприятия?
— Отец вспоминал войну очень часто. Это было необходимо, потому что он делал про это картину. Имею в виду документальный фильм «Память». Отец интервьюировал людей не только на родине, но и проехал по Европе. Там есть эпизод, где он спрашивает молодых французов:
— Знаете, что такое Сталинград?
— Конечно знаем, это площадь в Париже.
— А знаете, в честь чего она получила такое название?
— Нет...
Я слышал много отцовских историй про войну, но они всегда звучали совсем не так, как в фильмах про героев Великой Отечественной. Это были совсем другие истории, по моему мнению, гораздо более героичные, по-настоящему. Это то, что называется сегодня окопной правдой. Отец хотел о ней рассказать, но ему не дали снять художественную картину про Сталинград. ГлавПУР — Главное политическое управление Советской армии — так решил: нам не нужна окопная правда. Им нужна была правда о том, как генералы выиграли Великую Отечественную. А что происходило с солдатами, им было наплевать. Отец очень переживал, но так получилось.
В официальных мероприятиях он не участвовал, по крайней мере, это никак не отложилось у меня в памяти. К нему только приезжали друзья-однополчане, которые тоже вспоминали войну как что-то страшное и тяжелое. Когда отец делал документальные картины, общался с маршалом Жуковым, тот был уже на пенсии, в отставке. Они тогда много и откровенно делились непридуманными воспоминаниями о войне.
— «Баллада о солдате» — картина светлая, несмотря на то что Алеша Скворцов так и не вернется к матери. Тем не менее судьбы людей, столкнувшихся с этим чистым и благородным юношей, меняются к лучшему. А последний фильм Григория Наумовича о войне «Трясина» — история страшная, разрушительная, где мать вроде бы спасала сына от гибели на фронте, а в итоге закопала, покалечила и его, и себя. Почему отец пришел к такому пониманию войны?
— «Трясина» гораздо глубже, чем просто история про мать и сына-дезертира, которого она прячет, и сын в итоге разрушает свою и ее жизнь. В послесталинские времена отец моей жены Маши Зверевой, писатель Илья Зверев, который в силу юного возраста не воевал, попал в жернова убийственной борьбы с космополитизмом, ему не давали работать, не публиковали. Он вспоминал, как часто дети «врагов народа» вынуждены были в 30-е годы отрекаться от своих родителей, обвинять их во всех смертных грехах, кричать: «Он враг, я бы его расстрелял!» Илья Юльевич сказал как-то Маше: «Знаешь, если бы я попал в подобную ситуацию и тебе нужно было бы от меня отречься, чтобы сохранить свою жизнь, будущее, я бы тебя не осудил. Правда, не представляю, как бы ты с этим продолжала жить, ты бы себя разрушила». «Трясина» — во многом история разрушения, случившаяся с человеком, который забыл о своей совести. Хотя история сына и матери рассказывалась без осуждения, отец, естественно, как человек, прошедший войну, определенным образом относился к дезертирству, трусости, желанию уйти от защиты своей страны, которая терпела такие страшные испытания.
— Как вам кажется, почему «Баллада о солдате» не устаревает? Что такого смог сказать ваш отец?
— Я не знаю, пусть киноведы отвечают на эти вопросы, ну что я буду рассказывать, чем хороша «Баллада о солдате». Это вам виднее.
— Во многих интервью вы говорили о том, насколько скромно жили родители. Мне запомнились слова: в старости он стал практически нищим человеком, и если бы не зарплата художественного руководителя мосфильмовского объединения, то ему просто не на что было бы жить. Почему он, заслуженный человек, не мог пойти и попросить квартиру, льготы для себя, своей семьи?
— Вы все правильно говорите. Действительно, материальная сторона его настолько сильно не интересовала, мать в этом смысле была тоже очень легкая, они вообще об этом не думали, никогда не знали, сколько у них денег. Ну а почему он не выпрашивал для себя ничего? Наверное, дело тут просто в его чувстве собственного достоинства.
Тогда было другое время. Родители о деньгах в семье не говорили, не принято было, отношение к удобствам и достатку оставалось совершенно пренебрежительным. Отец редко снимал и в конце жизни действительно был очень бедным человеком. Ему хватало на кусок хлеба. Но если бы вы зашли в его подъезд... Десятки друзей недоумевали: «Гриша, почему ты живешь в таком подъезде? В такой квартире? Ты мог бы пойти и попросить». А ему не хотелось ходить и просить.
Конечно, если бы отец задался целью зарабатывать, то снимал бы чаще. Но он жил по другим принципам, материальная сторона была для него не так важна. Хотя помню радость родителей, когда отец получил первые постановочные. На эти деньги купили стол, до этого отец с Валентином Ежовым писали в ванной. В комнате ложились спать мы с мамой, а они уходили в ванную, ставили ребром раскладушку, водружали на нее пишущую машинку и сочиняли «Балладу о солдате», благо соседи не возражали.
Родители тратили деньги на друзей, гостей. Они жили очень интересной жизнью. Сегодня это совсем ушло...
— Ваши родители прожили вместе почти шестьдесят лет. Их история достойна отдельного сценария.
— В самом начале войны отец служил в десантных войсках. Там каждодневно погибало огромное количество наших солдат. Их часть регулярно уходила на переформирование. Однажды часть отправили на Северный Кавказ, в Ессентуки. И там отец познакомился с мамой, у них начался роман. Короткий, потому что отец ушел на фронт. Связь между родителями прервалась, поскольку Северный Кавказ оккупировали немцы.
Мама его ждала, верила, что свидятся, хотя все подруги предупреждали: «Ира, неужели ты думаешь, что он начнет тебя искать? Ну случился у вас роман, и ладно». Отец же вспоминал свою любовь и, когда в очередной раз попал в госпиталь, придумал, как с ней связаться. Написал заметку в «Комсомольскую правду», где рассказал о службе и упомянул о маме: «Потерял я свою Ирину, если кто-то прочтет эту заметку и узнает в ней ее, сообщите мне через редакцию». И о чудо, газета попала по назначению, подружка принесла ее маме со словами: «Тебя ищет твой Гриша».
И они как-то списались, нашлись. Позже, в 1944-м, отцу дали небольшой отпуск по ранению, и, отлежав в госпитале, он поехал к маме. Отпуск был очень коротким, поэтому они сразу отправились в ЗАГС. Опоздали, все уже разошлись, тетка, которая мыла полы, посоветовала: «Приходите завтра». И назавтра, 9 мая, их расписали. Тетка заметила их, удивилась: «Думала, не придете». С тех пор 9 мая в нашей семье не только День Победы, но и годовщина свадьбы моих родителей.
Беседовала Марина Порк
