«Я куражный. Но границ не перехожу, да и условий для веселого безумия нет никаких. Например, в Москве нет ни одного места, куда бы можно было пойти и без оглядки станцевать. А я хотел бы. Очень!»
— Александр, совсем недавно состоялась премьера спектакля «Имя». Интересно, чем вас так привлек материал, что вы согласились на антрепризу при такой сверхплотной занятности — у вас МХТ, Бронная, Театр Наций, Театр Гоголя. Откуда такая актерская жадность?
— Нам в Щукинском училище говорили, что нельзя ни от чего отказываться. Это проповедовал нам педагог Владимир Петрович Поглазов. У него был девиз: «Главное — ввязаться, а уж время расставит все по местам». Я никоим образом не гнушаюсь антреприз, потому что в репертуарном театре не всегда предлагают играть то, что тебе хотелось бы. А если еще за это платят деньги, грех отказываться.
Когда мне поступило предложение сыграть в постановке Сергея Кальварского и Натальи Капустиной, я недолго думал. Они адаптировали модную французскую интеллектуальную комедию к московским реалиям. Пьеса мне понравилась — она очень интеллигентно написана. Там не надо ничего играть, давить, плюсовать, включать актерский открытый темперамент. На невинной вечеринке, где выбирают имя для будущего ребенка, открываются какие-то серьезные вещи, проявляются характеры и боли, произносятся монологи, созвучные многим людям. И эта история меня тронула. А еще меня привлекли партнеры. И поднимающая голову Соня Аржаных, и заявившие о себе в модных сериалах Андрей Максимов и Эльдар Калимулин. И безусловно, Саша Ребенок, умница с очень приличным вкусом. Мы с Сашей участвуем в спектаклях «Дядя Лёва (Покровские ворота)» на Бронной и в «Новой оптимистической» в МХТ — все это постановки Константина Юрьевича Богомолова. И хотелось какую-то другую ипостась с ней попробовать.
— Вы играете главу семейства, он какой?
— Неоднозначный человек, имеющий достижения в области русской литературы, он занимается ранним Достоевским. Есть семья, двое детей и жена, но с ней они — два человека, которые существуют параллельно. Мой персонаж избалован, зациклен на себе, ставит себя выше жены и ее окружения, в том числе родственника, которого играет Андрей Максимов, и давнего друга семьи, которого играет господин Калимулин. Вот и все, то есть они социально не близкие люди. Ну пришли и пришли, вечеринка и вечеринка, слово за слово, и потом все превращается в выяснение отношений и рефлексию, которая затем сходит на нет. То есть вечеринка закончена, а настроения-то никакого, праздник изгажен.
— Александр, сегодня вы народный артист, любимый и зрителями, и коллегами, и даже критиками. При этом ваша актерская жизнь начиналась очень странно. Вы в этой профессии, можно сказать, случайно.
— Как будто бы так. Все и случайно, и неслучайно. Я жил в Вышнем Волочке, и вроде бы ничего не предвещало. Когда пришло время, я, как положено, пошел в армию, а перед самой демобилизацией осознал, что сцена — это мое, и я или играть буду, или заниматься чем-то околосценическим. Я вообще, сколько себя помню, начиная с детского сада, занимался какой-нибудь художественной самодеятельностью. В 80-е годы, в расцвет стиля диско, увлекся дискотекой, диджеил... А в армии я пытался представить свое будущее и понял, что мне будет скучно заниматься той военной профессией, которую мне преподавали. Я не мог себя представить дежурящим за телеграфным аппаратом сутки через трое. Рутина — не мое. И в армии я постепенно начал ходить по взводам, по ротам, по батареям и организовывать художественную самодеятельность. А там потихонечку-полегонечку и кавээновская история подтянулась, плюс к этому и исполнение патриотических песен, ансамбль, какой-то досуг. Перед самой демобилизацией я начал задумываться, чем смогу заниматься после армии. А служил я с 1987 до 1989 года. В СССР был полный упадок... Начинался распад, жизнь на гражданке становилась сложной — первые кооперативы, одни люди зарабатывали деньги, другие жили в нищете. И надо было выбирать. Торговля меня никогда не прельщала, это нужен какой-то особый склад ума, нервной системы, хватка, в конце концов. Ничего из этого набора у меня не было. И я пошел в Вышневолоцкий драматический театр.
Надо отметить, что театр этот даже старше МХТ. Директором был Геннадий Александрович Закаржевский, он сказал, что актерских вакансий нет, и тут же предложил пойти к нему замом. Я согласился. Представляете, я пришел 9 мая, а числа 12-го уже уехал администрировать в Рыбинск — организовывал там гастроли, распространял билеты и прочее. Дело это было непростое — театр был никому особо не нужен. Я помню залы, заполненные всего лишь на четверть. Но при этом там служили совершенно сумасшедшие люди. Представляете, что такое маленький периферийный театр? Это когда люди варятся в собственном соку и какие-то средненькие постановки кажутся грандиозными свершениями. Премьера — это удача. Гастроли — событие. А эти гастроли были в основном обслуживанием сел и других маленьких городков. Люди пахали с утра до ночи за копейки и спали во всех смыслах под одним одеялом. Там была определенная, очень странная жизнь. Но она была в то время прекрасной. Когда ты закрывал двери театра изнутри, попадал в какой-то особый, комфортный для тебя мир. Вся страшная уличная история оставалась снаружи. И совершенно не хотелось там оказываться, чтобы окунуться в жестокость, безнаказанность, несправедливость и беспредел. И существование в этом маленьком театральном мирке было в каком-то смысле спасением.
— Кто в вас рассмотрел актерский талант? Как случился этот переход из «товарища замдиректора», который решает вопросы по поводу стульев, туалетной бумаги, лампочек и билетов, в артисты?
— Все произошло как будто случайно. Выпускник Щукинского училища Леонид Алексеевич Колосов приехал по распределению в наш театр защищать свой диплом. А я уже в то время за провинности был переведен во вспомогательный состав труппы (пошел туда, чтобы элементарно не оказаться на улице), и меня начали вводить на малюсенькие ролюхи. И вот Колосов начал искать артистов в свою постановку. Надо отдать должное, что раньше приезжавшие режиссеры отсматривали весь репертуар театра и выбирали себе людей по психофизике. Это похоже на современный кастинг, но только проводится более серьезно и кропотливо. У них была старая школа, и они понимали: назначение на роль — минимум 50 процентов успеха. И меня вдруг рассмотрели и предложили сыграть главную роль Блэза д’Амбриба в спектакле «Блэз» по пьесе Клода Манье. Ну и все... Надо отдать должное, я не очень серьезно относился к назначению, параллельно шла какая-то бурная жизнь: увлечения, танцы, легкость в мыслях. Гораздо позже, когда эта же жизнь, уже не жалея, била по голове, я осознал, что был везунчиком. Спектакль, в котором играл главную роль, принимали представители кафедры режиссуры Щукинского театрального училища, и Гарий Маркович Черняховский, педагог Колосова, обратил на меня внимание и сказал: «Парень, тебе обязательно нужно учиться дальше». И я поехал поступать в Щукинское училище.
— Сразу поступили?
— С первого раза! Меня слушала Нина Михайловна Дорошина и сразу пропустила на второй тур. Дальше был конкурс, и меня уже слушал ректор Владимир Абрамович Этуш. Я проходил вообще без этюдов и поступил просто на раз. Мне было 23 года, почти критический возраст, на курсе я оказался старше многих. А спустя три месяца после начала обучения меня отчислили — я поплатился за легкость бытия. Вахтанговская школа состоит из разделов. Сначала идет база — круги внимания, ПФД — упражнения на память физических действий, сценическое движение — на этом я и погорел из-за небрежного отношения к делу. Формулировка кафедры была такая: «отчислен за нарушение творческой дисциплины». Подписывал это Этуш. Надо было чем-то заниматься, где-то жить. Возвращаться в Вышний Волочек не вариант. Люди злы, они бы указывали пальцем в спину со словами: «Неудачник, неудачник, неудачник», — это плохо сказалось бы на моих близких людях. И я остался в Москве, устроился барменом в ночной клуб «Табула раса», который держали мои хорошие очень знакомые. А днем занимался тем, что расселял коммунальные квартиры. Крутился как мог. Потом устроился в антрепризу — у Андрея Житинкина играли Сергей Чонишвили и Георгий Тараторкин. Я в спектаклях не участвовал, а гладил рубашки артистам.
Получал за это какие-то деньги, которых хватало на пачку сигарет и еще что-то несущественное. Я не унывал и собирался восстанавливаться в институте. Так я провел время с ноября по май. А потом начал потихонечку восстанавливаться. Параллельно набирали курс Марина Александровна Пантелеева и Евгений Рубенович Симонов. Марина Александровна сразу сказала «нет», и я не стал ничего предпринимать по этому поводу. А Евгений Рубенович, нацеленный набрать артистов, которые после окончания института придут в его театр, сказал: «Почему нет?» И я начал читать по полной программе и везде успешно проходил. Я дошел до конкурса и там услышал: «Все свободны, Семчев, останьтесь!» Остался, но очень нервничал — мне надо было бежать и гладить артистам рубашки. И тут Владимир Абрамович Этуш спрашивает меня: «А за что вы были отчислены с предыдущего курса?» Я говорю: «Ну формулировка приказа была «нарушение творческой дисциплины». — «А какие были проявления?» — «Пропускал занятия, опаздывал». Честно рассказал. Да и Этуш наверняка все это знал. Какой мне был смысл изворачиваться, врать? И он мне жестко говорит: «Не надейся!» И с этим его вердиктом я ушел гладить рубашки. Думал: «Ничего, живем дальше». А потом меня зачислили.
Наверняка там были какие-то споры и дебаты по моему поводу, но так или иначе я окончил Щукинское училище. Евгения Рубеновича Симонова не стало, когда мы учились на первом курсе. До четвертого курса нас доводила Валентина Петровна Николаенко. На последнем курсе все показывались в разные театры. Валентина Петровна запретила мне ходить по малым сценам, и в первую очередь в театр Симонова. Говорит: «Мы пойдем другим путем». А я лично мечтал о Театре сатиры. Подошел к Александру Ширвиндту и говорю: «Александр Анатольевич, нельзя ли перед Плучеком замолвить словечко?» — «Хорошо, я спрошу», — ответил он. Потом сказал, мол, Плучек никого не хочет брать... Зато после показа меня пригласил в «Сатирикон» Константин Аркадьевич Райкин. Он меня выделил и сказал: «Я тебя беру, ты человек, торчащий из толпы». Внутренне я успокоился. Прошла неделя в театре, вторая, меня не вызывали ни на репетиции, ни на разговоры — никуда, как будто я не существовал. И я думаю: дай-ка съезжу домой к маме на пару дней. И уехал. Возвращаюсь, прихожу в театр, а мне завтруппой говорит: «Тебя уволили». Я остался не у дел.
Потом появился какой-то очень сомнительный проект по Борису Виану «Пена дней», там было много пластики, а это не мое совершенно, я никогда не был худеньким. И вот тогда-то ко мне подошла моя однокурсница и попросила подыграть на ее показе в Художественный театр. А у студентов принято ходить по театрам с товарищами и помогать им...
Мы показывали из «Бега» парную сцену — Серафиму и Чарноту. А еще отрывок, который Михаил Борисович Борисов ставил на нас с Катей Гусевой. А комиссия была достаточно представительная — Олег Николаевич Ефремов, Ия Сергеевна Саввина, Андрей Васильевич Мягков, Дмитрий Владимирович Брусникин, Роман Ефимович Козак. После показа я отправился в общагу. Именно там меня отыскали вечером и говорят: «Ты куда ушел? Вот тебе телефон Татьяны Васильевой Бронзовой, пожалуйста, позвони ей». А она тогда во МХАТе была завтруппой. Звоню, она говорит: «Куда же вы так стремительно убежали? Вы 1 сентября выходите на работу». Вот и все. Так решилась моя судьба.
— Фантастическая история. Вы легко и непринужденно попали в труппу главного драмтеатра страны.
— Да, в следующем году будет 30 лет, как я здесь. У меня тут прекрасная жизнь, грех жаловаться.
— Вы начали с выходов, когда говорили: «Графини Хрюминой карета!» Кто-то на этих второстепенных ролях застрял, а вы нет.
— У меня, слава богу, все складывалось иначе. Сначала было «Горе от ума», дальше — больше. Я начал с вводов, и одновременно прозвучала реклама пива «Толстяк».
— До сих пор эту рекламу помнят. Вас там спрашивали: «Ты где был?» И вы отвечали: «Пиво пил». Вообще, в то время в рекламе рождались звезды.
— Тогда рекламу снимали поинтереснее. Но главная история все же была на сцене Художественного театра. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Вячеслав Михайлович Невинный оступился и упал под сцену, поломался будь здоров. И я ввелся в «Женитьбу» на роль Яичницы, и еще в «Тойбеле и ее демон». Я никогда не работал локтями и не ходил по головам.
— Судьба сама работала...
— Ну в каком-то смысле да. И в «Амадей» я ввелся на роль повара Сальери. Мы играли вместе Олегом Павловичем Табаковым. Я работал с наслаждением!
С приходом в МХТ у меня появилась некая уверенность. Миша Ефремов делал дилогию по Мольеру «Урок женам» и «Урок мужьям», куда я вводился на роль Кризальда. Нужно было соответствовать людям, которые меня окружали. К счастью, я не из робкого десятка. Я (и это момент тщеславия) не мог позволить себе оступиться или сделать что-то не так. Но было непросто.
Покойная Нина Ивановна Гуляева, жена Вячеслава Михайловича Невинного, когда я вводился в «Тартюф», говорила: «Первый закон ввода — никому не помешать». А Марина Станиславовна Брусникина: «Что такое ввод? Слово сказал, стул передвинул — все. А потом ты начинаешь потихонечку обрастать». Она меня пугала Станиславом Андреевичем Любшиным, мол, он дядька суровый.
— А он суровый?
— Ни в коем случае! Возможно, это был какой-то педагогический момент. В общем, все складывалось хорошо, мне грех жаловаться.
— Как вы думаете, почему у вас так все складывалось, если вы в принципе особых усилий не прилагали? Со стороны кажется, что само все шло в руки.
— Не знаю, просто в профессии многое решает его величество случай. Мне везло. Ну и, конечно, не все одинаково поцелованные.
— Как вы поняли, что вы поцелованный?
— Я этого не понял. Я вообще абсолютно не зацикленный на себе человек, от себя не в восторге, как некоторые. Приступая к репетиции новой роли, всегда начинаю с какого-то внутреннего трепета. Я у Володи Машкова на съемках «Ликвидации» в Одессе спросил: «Скажи, пожалуйста, в чем залог успеха?» Он ответил: «Две вещи — знание текста и вдохновение». Вот это я запомнил на всю жизнь. Все предопределяет знание текста. Когда он у тебя отлетает, можно сыграть все что угодно и все что угодно присвоить. Олег Павлович говорил: «Чем глубже погружение в предлагаемые обстоятельства, тем проще». Но это уже моменты владения ремеслом, технологиями. Чем больше ты погружен в предлагаемые обстоятельства, тем проще создавать характер. Хотя у всех свой подход. Допустим, Константин Богомолов работает иначе. Помню, когда он начал ставить «Трех сестер», мы сели с ним поговорить на веранде у Художественного театра, и я спрашиваю: «Константин Юрьевич, а вот какой он, Чебутыкин?» — «Никакой. Вот все, что в вас есть, вот вы — Чебутыкин. Плюс то, что написал Антон Павлович Чехов». Собой надо играть. Не надо ни ужимок, ни прыжков, ни наклеек, ни бород, ни очков, никаких приспособлений. Можно существовать от себя и идти от себя.
— Как вы видели свою актерскую историю: хочу сыграть этого персонажа, потом того, а потом дорасту до короля Лира?
— Безусловно, у меня были задумки, кого бы я хотел сыграть. И Обломов у меня был в мечтах, и тот же король Лир, которого вы упомянули. Я видел мощных исполнителей в кино и ими восхищался. У меня было два кумира — Жан Габен и Евгений Павлович Леонов.
— Сейчас вы в МХТ играете Сарафанова в «Старшем сыне». Он у вас совершенно не похож на того, которого сыграл Леонов в фильме Мельникова.
— Не похож, он другой. Дело в том, что момент перевертыша из смешного до трагедии, до какой-то серьезной драмы — это, наверное, уже какой-то серьезный пилотаж. Мне это невероятно интересно.
— В этом ваша работа над собой?
— И в этом тоже... В театре у меня все неплохо получается. Если говорить о реализации в кино — это другая история. Там у меня в основном второстепенные роли, пока я обслуживаю главных героев.
— Но как обслуживаете! В новом сериале «Тоннель» вы сыграли сложнейшую роль, можно сказать, оборотня в погонах. Ваш Владимир Алексеевич персонаж с серьезным надломом и внутренней драмой. У вас там очень интересный дуэт с Елизаветой Боярской.
— Конечно, можно и в небольшую роль что-то вложить... Для меня было откровением умение работать, сосредоточенность Лизы Боярской. Здесь я просто снимаю шляпу. И несмотря на всю ее сдержанность и даже закрытость, у нее есть чему поучиться. Мне не стыдно учиться... Там были сцены, где надо было пробовать соответствовать, это не шаляй-валяй. Я относился к Лизе очень трепетно. И к прекрасному режиссеру Флюзе Фархшатовой...
Вообще, что бы ты ни играл, важно чувство меры. Всякий раз необходимо избегать дурновкусицы своих актерских проявлений. На носу себе зарубить — полутона нужны. Потому что поворот глаз в кадре — уже мизансцена. Мне вообще нравится существовать негромко... Это влияние на меня Константина Юрьевича Богомолова — уже невозможно жирными мазками работать. Существует понятие «олдскульные актерские проявления». Наверное, нужно уходить от этого, потому что, когда ты начинаешь жать, это вызывает лишь отторжение у зрителя и партнеров.
— Какая у вас прекрасная жизнь вне стен театра и съемочной площадки?
— Если удается, я при первой возможности уезжаю в Вышний Волочек... Уже третий год мое увлечение и пристрастие — это строительство. Я изучаю новые материалы, возможности, цветовые оттенки — это в данный момент меня очень увлекает. И мне хочется, допустим, из какого-нибудь старенького домишки сделать прекрасный уютный дом, чтобы открыл дверь, а там можно и хочется жить. Жду весны, чтобы создать дом на свой вкус.
— На родине другой воздух, другие ощущения?
— Там все другое, не только воздух — жизнь. Неспешный уклад, все проще. Прошлым летом я снимался безостановочно, но выкроил 10 счастливых незапланированных дней и вырвался туда. Как же мне было хорошо!
— Вы говорите, что везунчик в профессии. А в личной жизни вы счастливый человек?
— Я довольствуюсь тем, что у меня есть и мне хорошо... Кто-то считает, что я одинок. Я бы поспорил. Ко мне эта формулировка не подходит, я не одинокий, а самодостаточный. Отдаю отчет, что, если я в своем возрасте буду волочиться, это вызовет улыбку. Есть такое вульгарное выражение «дуть в уши» — это мне неинтересно, как и проистекать с масляными глазками. Это неблагодарная история. Даже комичная... Я сразу начинаю смотреть на себя со стороны, видеть все свои морщины и недостатки. Это так все негоже... Я отдаю себе отчет, сколько мне лет. Пусть все будет так, как будет. Если этого нет, значит, нет... Я могу втайне влюбляться, но это и останется на уровне влюбленности. Это момент тепла, но не больше... Слова влекут за собой последствия или поступки. Я не понимаю, зачем взболтнуть, оставить надежду, а потом увильнуть. Это ни к чему, я это знаю из пережитого опыта. Люди живут по-разному. Я сделал выбор жить спокойно, мне так лучше. Это осознанное решение.
— Решение радикально похудеть тоже вполне осознанное. Как изменилась ваша жизнь после этого? Кто-то говорит, что вы потеряли свое обаяние и роли, которые могли бы сыграть в привычном амплуа. А мне кажется, что у вас роли стали глубже, интереснее и разнообразнее.
— Увеличился диапазон. Но я сделал это не только из-за ролей. Я хотел жить и физически спасался. Я с большим сожалением отношусь к себе прошлому, в другом весе, и внутри жалею людей, которые недопонимают всех проблем, появляющихся при наборе веса. Люди полнеют или из-за эндокринных нарушений, или из-за психологических проблем. Я их жалею, и мне их постоянно хочется отправить к врачу.
— Я восхищаюсь тем, что вы удерживаете вес. Это очень сложно, даже сложнее, чем похудеть.
— Это действительно невероятно сложно. И я до сих пор ужасно боюсь поправиться. Этот страх не покидает меня. Я постоянно думаю: «Ни в коем случае, только бы не набрать, только бы не набрать, только бы не набрать...» Постоянно мониторю вес, сахар... Когда ты держишь сахар и вес в рамках, это придает сил и уверенности.
У меня есть очень хороший товарищ Миша, который меня долго уговаривал: «Давай похудеем». А еще покойный Роман Ефимович Козак говорил: «Худей, у тебя расширится диапазон ролей. Тебя же используют в одной и той же краске, и это удобно огромному количеству людей». Я был заложником типажа. В кино — смешной добрый или злой толстяк. Это забавно только со стороны. А если этот толстяк ты, то твой удел — страдания. Летят суставы, позвоночник, в организме происходят необратимые изменения. Это целый букет неприятностей. Когда я потерял сто килограммов, это было в каком-то смысле критично. Представьте, я начал сниматься в сериале сначала в одном весе, а потом похудел, и продюсеры чуть с ума не сошли: «Простите, а как мы будем вас дальше снимать?» Для них это был шок, а дня меня счастье. Я летал! Началась другая жизнь. И постепенно люди начали привыкать ко мне новому и пробовать в каких-то других ипостасях. Предложения очень интересные. Недавно, например, мне поступило предложение сыграть персонажа, которому 70 лет. И я не боюсь состариться. Всегда найдутся роли, где можно сыграть и с моей внешностью. Я, например, сейчас закончил съемки в сериале «Дубровский. Русский Зорро», играл там Троекурова-старшего. Надеюсь, получилась интересная история.
— В каких фильмах вам было бы интересно сняться?
— Драмеди, лирическая комедия или драма. Чем глубже, тем лучше. Можно быть и смешным, и грустным — разным. Главное, не скучным.
— В жизни все смешано: смешное, грустное, тут свадьба, здесь похороны, кто-то родился, кто-то смертельно заболел, кто-то влюбился, кто-то расстался...
— Роли — это как будто опыты других жизней и других предлагаемых обстоятельств. Иногда это тяжелый опыт. Например, я играл онкобольного человека в сериале «Волк». Было такое дело...
— А есть какие-то роли, на которые вы никогда не согласитесь?
— В целом у меня нет табу, но есть моменты, которых я опасаюсь и избегаю. Сейчас объясню. Моя последняя потеря — Игорь Золотовицкий. Его последняя роль — цыганский барон в сериале «Улица Шекспира». Ему по сценарию устроили пышные похороны, Игорь лежал в гробу. И у меня недавно во время съемок была сцена, где я по сценарию лежу в гробу. Я отказался и попросил, чтобы в гроб положили просто маску. Хотя существует суеверие: если актер положит под подушку бутылку водки, страшного можно избежать. Но мне не хотелось никаких игр со смертью. Мне очень хочется еще пожить.
— Этот номер журнала выходит в апреле, и у вас как раз день рождения. Если бы вы собирали коллекцию самых счастливых воспоминаний в жизни, какие моменты бы в ней были?
— Не знаю. У меня мировоззрение полностью совпадает со строками Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Счастье — это эфемерная, сиюминутная штука. У меня были прекрасные моменты в детстве, отрочестве и юности, но все осталось в прошлом. Уже давно со мной не случалось никаких вспышек счастья. Усталостью это не назовешь, просто голова включается все чаще и чаще.
— Неужели никогда не теряете голову, не хулиганите, в конце концов?
— Почти никогда. Но вообще я куражный. Кураж такая штука — рождается по щелчку пальца. Но я границ не перехожу, да и условий для веселого безумия нет никаких. Вот, например, в Москве нет ни одного места, куда бы можно было пойти и без оглядки станцевать. А я хотел бы. Очень! Как-то мы с друзьями в таком приподнятом настроении отправились в одно заведение, отстояли очередь, но не прошли фейс-контроль. Развернулись, взяли такси, поехали в заведение, где собираются те, кому за тридцать. Там все было уже более-менее предсказуемо — танцпол и музыка 80-х...
— Это же как раз та музыка, которую вы включали в юности на дискотеках, где были диджеем!
— Да. Было такое понятие, MC — эм-си — или диск-жокей. Это тот человек, который между песнями говорил или выкрикивал какие-то подводки. Вот это мое прошлое. У меня до сих пор два контроллера дома стоят. И флешки записаны, я и в машине слушаю музыку тех лет. Но я застрял в прошлом, в последние годы еще обожаю джаз.
— Скажите, а подиджеить не хотелось бы, если бы вдруг пригласили? Пошли бы на такую авантюру?
— Это дело неблагодарное и непростое. Нужно было бы вспомнить навыки, чтобы соответствовать танцполу. Хотя, мне кажется, я чувствую танцпол до сих пор, его настроение, диаграмму. Думаю, я бы справился. И если бы вдруг согласился, я бы обязательно включил медляки. В мою бытность без них не обходилось. Сейчас, мне кажется, этого совсем нет, а жаль. Молодежи медляки как будто не нужны. Я вообще не знаю, что нынче молодым людям нужно и что ими движет.
— Но у вас же есть младший сын Федор, ему скоро 21 год. Что движет им?
— Интерес к работе. Федор с огромным рвением и интересом занимается кино. Он пробует себя в продюсировании. Вообще, он работы не боится, и мне это нравится. Недавно сын был директором площадки на съемках сказки. Они летали в Дубай, работали там. Ему интересны и сметы, и организация съемочного процесса, и забота о людях, потому что очень важно создать условия работы для людей. После армии Федор очень изменился, стал ответственным, амбициозным, внутренне собранным. У него нет времени на шатание и валяние дурака. Меня это радует.
— Чем он похож на вас?
— У него мои глаза. Мне это очень нравится.
— Вы очень изменились в последнее время внешне. А внутренне?
— Я стал домоседом. Мне вообще не хочется порою никуда идти, торговать лицом — неинтересно. Я не люблю ни кинофестивалей, ни красных дорожек. Мне интереснее тропинки в лесу.
Беседовала Наталья Николайчик
