«У меня до сих пор он в «Избранных контактах». И когда я запускаю программу «Поиск телефона», моя дочка Катя спрашивает, кто где находится. И я смотрю, где мой сын, где наши друзья. Среди прочих высвечивается и папа. И Катя все время спрашивает: «А где дедушка, почему телефон его не ищет?» Говорю: «Там связь не берет», — вспоминает дочь Валерия Гаркалина.
— Ника, мы несколько раз делали интервью с вашим папой, и он с огромной радостью и любовью рассказывал о вас. Например, вспоминал: когда вас принесли из роддома, первое, что он сделал, — взял за носик, такой крошечный и прекрасный. И потом, когда вы уже стали постарше, любил вас за нос схватить.
— Папа был человек искренний, открытый и неунывающий. Хватал ли он меня за нос, не помню. Но то, что меня и маму постоянно с хохотом щипал, обнимал и был очень тактильным — это правда. Эти прикосновения были моментами душевной и физической близости.
Мне с родителями было прекрасно и радостно. Я не помню никаких напряженных моментов. Сыну Тимофею сейчас тринадцать с половиной лет, переходный возраст, и я пытаюсь вспомнить какие-то свои сложные моменты в этот период. Но их как будто бы не было. Меня так принимали, воспринимали и поддерживали родители, что я совершенно не понимаю, как вести себя в сложной детско-подростковой ситуации. Кажется, никакого кризиса у меня и не случалось. Думаю, это связано с атмосферой, созданной родителями дома, — много тепла и никакой причины для бунта...
И еще было много любви и заботы. Когда появился мобильный телефон, все шутили над папой, потому что он, выходя из дома, сообщал маме каждый шаг: «Катя, я вышел. Я сел в машину. Я вышел из машины. Я в аэропорту». И от меня родители ждали того же, и я им постоянно писала. Сейчас у нас с мужем такая же налаженная связь.
Но при этом у родителей были те самые пресловутые границы. То есть никто не лез в жизнь другого. Это была общая жизнь, но ты оставался свободен. И для меня воспоминания о жизни с родителями — тепло, счастье и открытость. Когда говорят про психологов, с которыми нужно проработать детские травмы, я отвечаю: «Мне, конечно, не повезло, — не с чем к ним идти, не на что жаловаться». Как выяснилось, это редкость. Я счастливый человек.
— В детстве вы были театральным ребенком?
— Да, я выросла в кукольном театре. Моя мама до последнего работала там, то есть 30 лет. И женаты с папой они были примерно столько же. У меня школа находилась на Цветном бульваре, я переходила дорогу и попадала в театр. Там жила, росла и хорошо помню, как папа в нем играл. Например, как стремительно залезал в большого Слоненка из спектакля «38 попугаев». Этот момент, когда перед выходом на авансцену он исчезал в кукле, казался мне ужасным.
— Как познакомились ваши родители?
— В кукольном театре. Мама там работала педагогом, а папа учился на кукольном отделении, которое совместно открыли Гнесинское музыкальное училище и кукольный театр. Мама сидела в зале и смотрела дипломный спектакль папиного курса «Алые паруса». Папа произносил монолог Грэя, мол, за тобой придут алые паруса, я приеду за тобой... И мама рыдала. Всегда очень смешно и трогательно было слушать, как родители рассказывали о своем знакомстве, потому что мама каждый раз плакала. И тогда, когда она увидела папу впервые, рыдала горючими слезами. Он, безусловно, был впечатлен, так как решил, что на девушку так мощно повлияла его гениальная игра. Папа еще не знал, что мама плачет из-за любой мало-мальски сентиментальной истории.
Она, конечно, обратила на него внимание — интересный человек. Но я так понимаю, что сердце ее было занято, просто понравился спектакль. Потом она пришла в буфет. Там сидел папа со своей прекрасной однокурсницей Натальей Андреевой, с которой он все время в паре делал этюды. Мама взяла какую-то еду, заняла место за столиком, и вдруг папа повернулся к ней и говорит: «Ты думаешь, у нас с ней роман? Нет, у нас нет романа!» Маму это впечатлило, и именно тогда она обратила на него более пристальное внимание. А в какой-то момент он проводил ее до дома, они стали общаться, встречаться и скрывать свои отношения. Служебные романы не приветствовались. Поженились, когда папа окончил Гнесинку.
7 ноября — день, когда он пошел провожать маму, зашел домой и уже никуда не ушел. 3 июня они поженились. У нас праздновались две эти даты, они запутали всех и по два раза отмечали юбилеи. Они вообще отмечали все возможные праздники. Мама искала и находила радость в каждом дне, всегда у нее был поиск позитивного, даже в самые разные времена. Когда совсем не было денег, мама крутилась на четырех работах, вела «Школу вежливости» в моей школе, помогала организовывать праздники в синагоге, занималась детьми в «Класс-Центре», а в кукольном театре работала постоянно. Все это было не от хорошей жизни, но никто не унывал. Не было денег, еды, но все равно постоянно к нам приходили люди и была какая-то бесконечная радость, по крайней мере, я это так помню. Все проблемы, горести и сложности оказывались абсолютно от меня скрыты. Возможно, специально.
— Абсолютно точно — специально! Ваш папа об этом говорил. Он рассказывал так: «Ника была очень хрупкая, боялась громких звуков, меня поражали ее такие маленькие нежные ручки. Моя маленькая девочка была настоящей «Весной» Боттичелли. Когда ее впервые увидел, понял, что ее надо ограждать от всего плохого. Решил, что, даже когда не хочется улыбаться, я буду улыбаться. В семье должна царить атмосфера праздника». Ника, я не знаю, как они жили до вашего рождения, но после решили жить именно так...
— Думаю, что и до моего рождения они жили радостно. У них были довольно сложные отношения в семьях, в которых оба родились. Проблемы разные. У папы семья была непростой. Его отец не хотел его рождения. У мамы была совсем другая семья, но тоже со своими сложностями.
Когда я родилась, папа и мама были очень взрослыми людьми. Они меня очень ждали, хотя им говорили, что это невозможно. Я была очень любимая и долгожданная, при этом все как будто бы случайно произошло. И возможно, с их стороны появилось осознанное желание дать мне то, чего они не получили, и окружить тем, в чем нуждались...
Иногда мне кажется, что я не такая хорошая, как мои родители. Нет такого принятия, больше давлю и чего-то требую. От меня никто ничего не требовал вообще. Мы всегда были вместе. Я недавно вспоминала о наших семейных выходах, и вот в какой связи. Сейчас мне иногда какой-нибудь знакомый артист говорит: «Мы хотим прийти в ЦДР втроем», — имея в виду себя, жену и ребенка. Я думаю: «У нас в зале 150 мест, втроем сложно». Не дай бог попросят вчетвером, если двое детей... Ты и отказать не можешь, и выполнить тяжело. Но я понимаю: точно так же мои родители всегда просили три билета, чтобы взять меня с собой. И я видела премьеры очень многих театров, потому что они говорили: «Мы придем втроем», — и так же раздражали кого-то. Мы все время были вместе: вместе отдыхали, вместе куда-то ходили. Когда я подросла, меня стали отпускать одну, а родители начали ездить вдвоем. Но при этом я с удовольствием каждое лето отправлялась с ними в Болгарию. Я выросла с ощущением, что быть вместе с папой и мамой — нормально, никогда они меня не бесили, как многих подростков. Мне с ними было прекрасно и очень весело. Помню, в какой-то момент они радостно поняли, что я доросла, научили меня играть в карты, конкретно в кинга, и азартно, буквально наперегонки стали меня обыгрывать.
— Папа вам рассказывал, как выиграл в Лас-Вегасе шесть тысяч долларов? Он считал, что у него в жизни случились два серьезных и два несерьезных чуда. Два серьезных — жена Катя и дочь Ника. А два несерьезных вот какие. Первое — его не оштрафовали в троллейбусе контролеры, которые шли с двух сторон. Они просто проверили билеты до и после него, а его как будто не увидели в упор. Второе — в Лас-Вегасе, когда он, предварительно сказав «Господи, а давай я выиграю!», дважды выиграл по три тысячи долларов.
— Он все это рассказывал с жаром и пылом. И еще о том, что, уже улетая из Лас-Вегаса, буквально на взлетной полосе зашел в туалет, рядом с которым стоял автомат. И, выходя из кабинки, бросил какую-то монетку и выиграл. Сумма была не такой грандиозной, но это была все та же счастливая поездка. Его совершенно сразил мир казино, игровых автоматов и красочных шоу.
— Чем он еще восхищался?
— Папа вообще был очень позитивно настроенный человек. Когда приходил на спектакль, в первую очередь видел плюсы. Он мог разбирать, советовать, но исключительно исходя из добрых побуждений. В принципе восхищался людьми и тем, что они делают.
Он безумно любил путешествовать: путешествовал и вдвоем с мамой, и уже позже без нее. Поездки без нее его тяготили. Единственное место, где папе было хорошо даже одному, — это Израиль.
— Я помню, как он говорил, что хочет там жить и умереть.
— Да. Он давно хотел туда уехать, но карьера пошла в гору. А так был уже на чемоданах. Его туда что-то влекло. Папа там чувствовал себя хорошо даже в одиночестве. Он досконально знал Иерусалим. Моя подруга была там недавно, занималась делами, а потом рассказала: «Я подумала, раз уж в Иерусалиме, нужно пойти к Стене Плача. Стою и не понимаю, как туда дойти. И вдруг в голове слышу голос твоего папы: «Иди к Яффским воротам». Я пошла и нашла ее». Как-то раз мы все вместе там были, и папа нам все подробно рассказывал. Он обожал историю, знал, куда пойти, слушал разных экскурсоводов, спорил с ними бесконечно.
Любил он не только в историю погружаться, но и ездить на море, есть, пить, общаться с людьми. Это, конечно, была его страна.
— Что вы знаете о его корнях?
— Его мама носила фамилию Полянская, она родом из-под Минска, из деревни Дюдево. Приехала восстанавливать Москву. С папиным отцом связаны разные легенды. Он был из Тамбовской области, но не очень понятно, откуда там взялся человек с фамилией Гаркалин и с очень яркой южной внешностью. Мой папа невероятно похож на своего отца, моего дедушку. Ходила легенда, что у какого-то тамошнего помещика была турецкая наложница, и вот она якобы и есть его бабушка, что, собственно, подтверждалось черными глазами, бровями и темпераментом. И еще дедушка и папа были очень эмоциональные. Сейчас существуют тесты ДНК, и я мечтаю его подарить моей тете Марине, папиной сестре, чтобы узнать, откуда это все.
— Ваш папа рассказывал, что до четырех или пяти лет жил у бабушки Дуси в Дюдево и, когда приехал в Москву, говорил только на белорусском языке.
— Да, какое-то время он жил там. Его мама забеременела от мужчины, которого очень любила, но тот не принял эту ситуацию, хотя роман, видимо, продолжался. Он женился лишь только тогда, когда она забеременела второй раз — моей тетей. И тогда папу привезли в Москву. Моя тетя Марина родилась в счастливой полной семье и стала долгожданным любимым ребенком. И я все время думала, что мой папа мог возненавидеть сестру, потому что вроде как он отвергнутый ребенок, а она — любимый, потому что отец обожал дочь. Но старший брат полюбил сестру с первого дня и не расставался с ней буквально всю жизнь. Он привел ее и к моей маме, и Марина стала неотъемлемой частью нашей семьи. Она проводила со мной все детство, когда родители куда-то уходили, и сейчас мы дружим, она любимая бабушка моих детей.
Папа по природе своей был любящий и поддерживающий человек. Притом что по отношению к нему не было тепла и поддержки со стороны отца.
— А с маминой стороны? Помню, он очень трогательно рассказывал, что, когда на «Беларусьфильме» снималась картина «Белые одежды», его мама приехала на площадку и ей сказали тихонько посидеть за печкой... Она умерла в 59 лет, и ваш папа, когда видел эти кадры, как будто бы видел маму.
— Папа был человеком, который не линейно существовал. Для него этот кадр фильма связан с мамой, которая пришла к нему... У них были очень теплые и нежные отношения. Я знаю об этом моменте, про который он рассказывал, потому что это были первые съемки, на которые меня взяли.
— Это же его мама нашла судьбоносное объявление в «Вечерней Москве», где говорилось что Гнесинское музыкальное училище совместно с Московским театром кукол набирает студентов для обучения на актерском отделении? Его же нигде в театральных не брали, а он об этом мечтал.
— Говорят, объявление нашел папин отец. Удивительный момент истории в том, что он вроде как никогда не принимал выбор сына, но после дедушкиной смерти оказалось, что тот собирал газетные вырезки про его актерские успехи. Мой папа об этом даже не догадывался, никогда в семье он не слышал слов поддержки или добра. Любовь не транслировалась.
— То, что ваш папа хромал, мешало ему в профессии?
— Нет, это давало гротесковость и комичность. К физическому изъяну он привык... В роддоме его заразили полиомиелитом, прививки у него не было, но мама чудом добыла лекарство. Папу успели спасти, но хромота осталась. По поводу нее он никогда не переживал. Но я знаю, что ему было сложно в армии, над ним там издевались. Когда в казарме случился пожар, папа спал и сослуживцы его буквально оставили там умирать. Его спас командир — вынес из огня. И он понял, как этот молодой человек страдает, и приписал его к клубу, где папа рисовал стенгазеты. Папе стало сильно легче, а до этого было прямо ужасно.
Он ушел в армию после того, как не смог поступить ни в один театральный вуз. В другие идти не хотел. Шел за мечтой очень долго и не соглашался ни на какие компромиссы. После армии работал на заводе, потом в кукольном театре и только гораздо позже осуществил мечту — стал драматическим артистом. В 34 года окончил ГИТИС.
Он очень хотел получить высшее образование. Семейная история гласит, что моя прабабушка Элла Соломоновна (это мама моего дедушки, педагог, ученый-биолог) была недовольна, что у него среднее специальное образование, так как считала, что человек без высшего образования — не человек. Думаю, это провоцировало папу на то, чтобы идти дальше. Он рассказывал, что, когда получил диплом, пошел к ней, сел на кухне, положил диплом на стол и только тогда услышал: «Ну я теперь довольна, молодец». В семье это считалось высшей похвалой.
Любопытно, что, несмотря на то что она не принимала папу, шесть лет, что он работал в Кемерове в передвижном театре «Люди и куклы», именно Элла Соломоновна давала деньги моей маме, чтобы та ездила к мужу. Как-то она пришла под Новый год, принесла маме нужную на билет сумму и сказала: «Вы должны вместе отмечать праздник».
— От кого же ваш папа услышал веселое «Этот цаца будет жить у нас»? Кто ему так обрадовался?
— Другая мамина бабушка. Она была директором документальных фильмов, сейчас бы ее называли кинопродюсером. Шикарная женщина, часто ездила в экспедиции. От нее в наследство осталась масса ярких выражений. И ей-то как раз папа и понравился. Ее дочь, — мамина мама, была сценаристом документальных фильмов, она после войны совсем юной девушкой поступила во ВГИК и училась среди фронтовиков. Семья маминой мамы очень отличалась от семьи маминого отца. Но мой дедушка влюбился в ученицу моей прабабушки и без конца за ней ухаживал. Она вышла тайно замуж за дедушку, потому что его мама Элла Соломоновна была против.
— Я так понимаю, она против всех.
— Да, все были немножечко недостойны. Ее сын, мой дедушка, ученый, физик и химик, жив по сей день, ему 96 лет. Он только недавно ушел на пенсию, но это не значит, что перестал придумывать какие-то сложные схемы существования мира... Он дружил с папой и очень на него повлиял. Думаю, большая папина любовь к Израилю родилась именно из их бесконечных философских и исторических разговоров, которые они вели на протяжении всей жизни.
Мои бабушка с дедушкой были очень дружные и веселые, у них собирались бесконечные тусовки. Родители всегда приходили к ним праздновать Новый год, оставляли меня и шли куда-то дальше. И мне было прекрасно, потому что у бабушки с дедушкой начинался полный разгул, веселье и танцы. И эта смесь бабушкиной киношно-редакторской компании и дедушкиных ученых была великолепной. И все они очень тепло приняли моего папу. И мне иногда кажется, что они дали ему то, чего у него не было, может быть, даже то, чего они не дали маме, и она всегда возмущалась: «Вообще, кто чей ребенок?»
Конечно, мама и ее семья на папу очень сильно влияли, были бесконечные семейные обеды. Бабушка потрясающе готовила. Мы ездили к ней на метро «Аэропорт», она без конца фаршировала и запекала рыбу. Помню, в ванне все время плавали карпы, потому что их покупали живыми. Я не видела, как их убивали. Этим занимался дедушка. Они жили неплохо, потому что дедушка зарабатывал прилично. Когда я родилась, он снимал дачу несколько лет подряд, чтобы я росла на воздухе. И мой папа, имея перед глазами этот пример, когда родился Тимофей, снял дачу для нас. Мой дедушка был для папы примером и мужским идеалом.
— А идеалом женщины для него была ваша мама. Он говорил нежно и с юмором: «Катя была клоунессой!»
— Да, это ему невероятно нравилось. Она была очень веселым и гротесковым человеком. В ней не было комплексов. Я иногда вспоминаю, как она мне говорила: «Ты вся соткана из предрассудков». Потому что была очень свободомыслящим, легким и ироничным человеком и бесконечно могла шутить. И папа хохотал над ее шутками громче всех и сам шутил вместе с ней.
— Какое место ваша мама занимала в жизни папы?
— Мне кажется, основное место. И не только в его жизни. Она незаметно организовывала все наше существование, друзей и родных. Без ее участия не обходился никто и никогда. И она очень верила в папу!
— Почему-то существует мнение, что ваша мама махнула на себя рукой и всю свою жизнь посвятила вашему отцу.
— Да, говорили, что она забыла себя, занимаясь только его делами. На самом деле это не так. То есть она всех нас поддерживала бесконечно, но его особенно. Мне кажется, мама еще во время первой встречи, впечатлившись его игрой, поняла, что это большой артист. У нее не было в этом никаких сомнений. А таланту, как известно, надо помогать. И она поддерживала папу и морально, и эмоционально, и в быту. Была тем плечом и партнером, который всегда рядом. Но, мне кажется, в семье это нормально.
Да, абсолютно все папины дела всегда были первичны. Его работа, его отдых, режим дня, сон — номер один. Все жили в папином графике, садились ужинать, только когда приходил он. Я ложилась поздно, будучи ребенком, потому что был семейный ужин и разговоры о делах. К нам все время вечером после спектакля кто-то приходил, не было такого, что у меня своя детская жизнь, а у них — взрослая. Они обсуждали все проблемы, связанные с работой, какие-то бытовые вещи, начиналась жизнь, уходящая в ночь. И в этом, наверное, тоже была определенная поддержка... Мама не то чтобы готовила все время, но она всегда очень быстро что-то изобретала. Я хотела бы ее сейчас спросить, как получалось, что всегда можно открыть холодильник и что-нибудь съесть, притом что она работала каждый день. Не могу такую логистику провернуть. А она вечером приходила с работы уставшая и — раз-раз — готовила что-то очень вкусное. Например, могла невероятно пожарить кабачки, и все восхищались...
Когда мама легла в больницу, папе нужно было соблюдать режим питания. Он достал кашу из холодильника, положил ее в тарелку и растерянно встал перед микроволновкой. И я увидела: он не знает, что делать. Наблюдала за ним и понимала — это тупик. Он не знал, как работает микроволновка, а еще стиральная машина и так далее. Однако папа не был небытовым человеком. Я не помню, чтобы мама убирала. Всегда убирал, мыл, гладил именно папа. А гладил он бесконечно, говорил, что так учит роли и это успокаивает нервы. Все время ругал меня за то, что я разбрасываю вещи, и маму за то, что она что-то оставляет не на своих местах. Когда у папы не было времени, появились домработницы, и с ними тоже связано много смешных и грустных историй. Один раз в Москву прилетели наши очень близкие друзья, которые в конце восьмидесятых уехали в Израиль. Было холодно, и мама решила передать своей подруге шубу. Домработница должна была провезти ее от Маяковки до Сокола, но не справилась: оставила ее в такси и вернулась к нам в слезах. В итоге ее успокаивала и укладывала спать у нас же дома моя мама. А это было время, когда шуба была большим богатством.
Мама никогда не унывала, даже в самые тяжелые времена. Самое главное, что она давала людям и в первую очередь папе, — моральную поддержку. Но это не читалось как то, что женщина бросила жизнь к ногам мужчины. Этого не было, да и она так не ощущала...
Кто-то говорил, мол, папа был невероятно несамостоятельным и ездил на гастроли с женой, чтобы та организовывала его быт. Но мама ездила не везде, а в страны и города, которые ей были интересны. Это было не сопровождение, а увлекательное путешествие. Допустим, если у папы спектакли в Риге, то она с удовольствием к нему присоединялась. Они вместе были в Австралии и Америке. Мама всегда ездила с ним в Петербург. Последняя поездка была у них вместе в Одессу, и я помню, как она мне позвонила: «Я в той гостинице, в которой когда-то жила с бабушкой!»
Вообще, когда я подросла, они ездили при первой возможности. Деньги тратили только на путешествия. Никаких накоплений, дач, квартир не было. И когда мама умерла, папа сказал, что это оказалось очень правильно. Я была немножко зануда и говорила: «Вам пора начать думать про пенсию, папа не всегда будет так много работать, надо откладывать, надо что-то покупать, надо вкладывать». Мама, стоя с сигаретой, а курила она много, сказала: «Слушай, как жить бедно, мы знаем». А деньги действительно не считались, кроме путешествий, они тратились на рестораны и на бесконечные подарки всем вокруг и друг другу. Когда папа приносил подарок маме, в первую секунду он ей категорически не нравился и она чуть ли не швыряла с гневным возгласом: «Я это не буду носить!» Например, папа подарил маме золотое кольцо. Времена были сложные, и о таком можно было только мечтать, но она сказала: «Я золото не ношу!» А потом носила не снимая. Но я представляю, как папе было обидно в первую минуту, потому что он же выбирал, искал.
Однажды с подарком для мамы произошел трогательный и смешной случай. Мы шли с ней в переходе на Маяковке, где раньше стояли палатки. И в одной из них была картинка с засохшим деревом, и мама сказала: «Ну кто такое может купить? Как вообще такой кошмар продают?!» Прошла пара недель, и на Новый год папа ей подарил в том числе и эту картинку. Он тоже шел по переходу и подумал: «Какая симпатичная вещь!» Мама, конечно, эмоционально возмущалась: «Нашелся один идиот на всю Маяковку, который это купил!» Сколько там было киосков, сколько безделушек там продавалось, но он выбрал именно эту.
— Родители никогда не хотели расстаться? Драмы-драмы не было?
— Возможно, была, однако это не касалось меня. Мы с мамой дружили очень близко, но определенные вещи она мне не рассказывала. Сложности случались, конечно, потому что папа суперэмоциональный человек. Мама рассказывала о сложном моменте, когда выяснилось, что он пьет. Я была тогда маленькая, и она хотела развестись. Это противоречило ее взглядам на семейную жизнь, принять подобное она не могла. А папа не мог жить без нас. Поэтому вопрос был решен...
— Мне кажется, несмотря на сложности и повышенную эмоциональность, ваш папа был довольно легким в общении.
— Да, притом что его жизнь и творческий путь не такие уж и простые. Было море возможностей отчаяться.
— Начиная с момента, когда педагог в «Щуке» на приемных экзаменах ему сказал: «Если видите здание, на нем написано «Театральный институт», обходите. Это не ваше».
— И гораздо позже, когда в какой-то момент ему стало скучно работать артистом (пропали интересные задачи, не стало чего-то такого, что могло его удивить), он нашел себя в педагогике и последние лет десять наслаждался этим. В преподавании видел много света и только этим и жил. Мне кажется, что папа даже в самые сложные моменты всегда мог найти свет.
Я сейчас работаю в том числе и в ЦДР, и там почти половина его учеников. Для меня, конечно, большая радость видеть, как жизнь идет дальше и его творчество продолжается. Каждого из них он любил как собственного ребенка и за всех переживал. А этих людей много — пять или семь выпусков. В ГИТИСе он тратил все, что было, — и время, и деньги. Он лично оплачивал работу дополнительных педагогов, организовывал мастер-классы важных для студентов людей, того же Владимира Панкова. Он выстраивал свою систему. Ему не нравилось деление на драматических и музыкальных артистов. Он видел идеальных артистов на Бродвее и считал, что все должны быть такими. Он всегда восхищался Голливудом и говорил: «Видишь, она и поет, и танцует, а здесь играет драму. А вот этому актеру дали «Оскар» почему? Потому что он многогранен». Он этим очень зажигался и считал, что нужно воспитывать только таких универсальных артистов, и это ему удалось. Кто-то из его великолепных учеников стал классным режиссером.
— Чему важному вас научил папа?
— Наверное, уважению к людям и к себе. Вообще уроки были неявные, без нравоучений. Помню, у меня случился разрыв с молодым человеком, который мне нравился, а моим родителям по каким-то своим причинам нет. И вот у нас завтрак, папа сидит и говорит: «Ну и где он, этот твой? Почему он не ломает наши двери? Почему не умоляет тебя вернуться?» В этом был юмор, с одной стороны, а с другой — некая определенная планка: я поняла, что человек, который любит, должен ломать двери и умолять вернуться, только так.
Никто из родителей назидательно мне не говорил: «Если тебе плохо, беги». Но вроде бы я это и так как будто знаю. Я бы хотела тоже знать, как сказать своим детям, что такое хорошо, что такое плохо, что можно, что нельзя. Но это, видимо, как-то просто передается.
Еще могу рассказать более позднюю историю. Мы втроем — маленький Тимофей, я и папа — отдыхали в Болгарии. Папа оказался очень беспокойным дедушкой. Не дай бог залезть куда-нибудь на крышу лазалки или прыгнуть со стола на диван — он сразу в обмороке. И вот начался шторм, а мы с папой всегда обожали прыгать на волнах, и я собираюсь с Тимофеем в воду. А папа просит: «Не надо, очень высокие волны, это опасно». «Зудит и зудит, зудит и зудит», — думаю я. Ну я-то самая умная, подумаешь, волны. И папа идет с нами, чтобы все контролировать. И нас с Тимофеем захлестывает волна, и я тяну трехлетнего ребенка вниз, а потом соображаю и толкаю вверх, папа его ловит. И конечно, Тимофей наглотался воды. На берегу папа не упрекал: «Ведь я же говорил, не надо идти!» Он этим поступком преподал мне важный урок. Я поступила как хотела и не получила ни одного упрека: «Я же говорил!» А сама на его месте наверняка замучила бы человека, который оказался неправ. Поэтому сдерживаюсь, когда сейчас меня тянет сказать: «Я умная, я знаю!» Потому что вспоминаю, как папа просто обнимал и вытирал Тимофея, а потом мы пошли обедать. Назиданий с его стороны вообще не было, зато были самые разные поступки, когда я видела, как он выходит из сложных ситуаций.
— Папа говорил, что провел с вами очень много времени именно тогда, когда вы были совсем маленькой.
— Да, можно сказать, папа был в декрете... Когда мама забеременела, между ней и папой состоялся смешной разговор. Он был в Кемерове, нашел там какую-то единственную монетку, набрал и вдруг услышал от мамы: «Я беременная». А они много лет жили вместе и смирились, что с детьми не получается. На это мамино заявление папа говорит: «Что ты мне голову морочишь? У меня нет времени!» Мама повторяет тот же текст. Папа не верит. Тогда она заявила ультимативно, мол, тебе надо вернуться, потому что начинается другая жизнь. Папа понял, что это не розыгрыш, и тут же примчался. Он считал, что очень быстро поступит в любой театр. А его не взяли никуда, зато он проводил время со мной маленькой. Я это помню очень смутно. Потом Образцов вызвал маму и сказал: «Ну что, твой устроился куда-то или нет?» — «Нет». — «Тогда пусть приходит. Хотя здесь ему не место». Образцов знал, что папа не артист театра кукол, просто помог молодой семье.
Папа был очень нежным и внимательным со мной. Он никогда не был ко мне равнодушным. Ему никогда не было все равно. Не все получалось идеально, но он старался. Помню, когда у меня неважно шла учеба, он решил летом натренировать меня писать изложение. Читал мне Борхеса, которым тогда интересовался, а я пыталась письменно сложнейший текст воспроизвести. Папе казалось, то, что его увлекает, должно увлекать и меня, и он хотел этим поделиться.
Папа интересовался моими подругами и друзьями. Он всех их знал и любил. И для меня это тоже нормально и естественно — участие папы в жизни. И надо сказать, что мой дедушка, мамин папа, такой же. Я росла в мире, где мужчины и женщины живут в партнерских отношениях, так это сейчас называется. И мужчины участвуют в жизни детей. Так же и у меня в семье. И это нормально. Кто-то может утром отвезти, а кто-то вечером уложить. Кто-то уберет, кто-то приготовит. Распределение не важно. Важно только одно — научить любить жизнь и любить.
— Мне кажется, вообще основное, чему могут родители научить детей, — быть счастливыми, то есть восприятию жизни. И если сам родитель умеет радоваться, это перенимают и дети.
— Более того, как люди рядом с тобой справляются со своими сложностями, горестными моментами, просто какими-то ситуациями — это тоже опыт.
Многие вещи в нашей семье проговаривались, так было принято. Ведь существует множество бытовых ежедневных рутинных проблем, в которых мы тонем, но когда обсуждаем и ищем поддержки, то все преодолимо. Правда, не всегда... Если говорить про большое папино горе — уход моей мамы, думаю, он с ним так и не справился... Ну и, конечно, ковид. Папа его не пережил...
Вообще, если он болел, это всегда было жестко и тяжело. Начиная с младенческого полиомиелита, инфарктов, клинической смерти и прочего. Например, не мог заболеть просто так пневмонией — папа впадал в кому. В 2018 году ему стало плохо, он попросил вызвать скорую. Когда не смог дышать, открыл окно и потерял сознание. Его спасли в Склифе. Выписали оттуда с не очень большой надеждой, что он выживет, это был 2018 год. Мы увезли его на дачу, и там он жил с мужем моей тети и с помощницей. Сначала просто был в доме, потом стал выходить на балкон, на веранду, потом нахаживать шаги — и справился. К нему группами приезжали студенты. Миша Уманец из первого выпуска рассказывал: «Он смотрит на нас и вроде как любит, но только не очень понимает, кто мы такие».
А чуть раньше, когда я приходила к папе в реанимацию, он на меня смотрел невероятно любящим взглядом, но понятия не имел, кто я. Его вводили в такое состояние — что-то вроде медикаментозной комы... Врач рассказывал, что иметь такого пациента — большой подарок. Я спрашивала: «Почему?» — «Потому что он думает, что я дирижер, а все остальные — оркестр». У папы было тяжелейшее состояние, но он был на позитиве...
Когда во всем мире начался ковид, папа ужасно боялся заболеть. Всегда носил маску, но все равно не уберегся. Его положили в Коммунарку, куда уже никого не пускали. Постоянно были качели — то лучше, то хуже, то лучше, то хуже. И я знаю, что они действительно делали все, что могли, чтобы его спасти. И папа, я знаю, боролся. Я разговаривала с врачом, он говорил: «Мы его вывели из комы, он шутил». Я удивилась: «А он может говорить?» — «Нет». — «А как вы поняли, что он шутил?» — «Он говорил это лицом, взглядом». То есть даже в таком состоянии папа умудрялся дарить людям свет и тепло.
Всегда, в самые сложнейшие моменты, даже переживая потерю мамы, он все равно находился в поиске света. Когда были рабочие или личные проблемы, все равно был нацелен на жизнь вопреки. Для меня это тоже ориентир и пример. Что делать, когда тебе кажется — все, конец, труба? Искать этот выход, свет!
— Когда вы поняли, что ваш папа большой артист?
— У меня про это раньше никто не спрашивал. Я не думала об этом... Знаете, для меня папа-папа и папа-актер — два разных человека. Я очень много лет провела за кулисами Театра Образцова, это для меня уникальное место, место детства. В Театре сатиры я тоже помню свою закулисную жизнь с другими детьми, но не помню, чтобы сидела на репетиции. А вот спектакли я видела почти все в стационарных театрах и антрепризах. «Укрощение строптивой», «Ревизора», «Папа, папа, бедный папа, ты не вылезешь из шкафа», «Трехгрошовую оперу», «Бочку меда», где он играл рыжего клоуна. Не видела только один, который назывался «Контракт», по пьесе Мрожека, потому что мне все время говорили: «Ты еще маленькая».
— Я вспомнила, что он в Щелкове в Доме культуры играл Бабу-ягу в «Двух кленах». И рассказывал, что людям настолько нравилось, что его узнавали на улицах.
— Там была прекрасная студия, в которую он ходил. Потом педагог оттуда уехала в Израиль, где уже открыла свою актерскую школу. Папа ее привозил преподавать своим студентам, потому что она была одним из лучших специалистов по биомеханике Мейерхольда. И она с ним в его детстве репетировала эту Бабу-ягу.
— Каким папа был на сцене?
— Непредсказуемо разнообразным! Я помню спектакль «Ревизор», где он играл Хлестакова. Это был, мне кажется, один из последних спектаклей Валентина Плучека. Постановка оказалась очень скучной, но папа выделялся: он был энергичным и роль решал не так линейно, как мы привыкли в школе.
Еще помню, когда я была на спектакле «Укрощение строптивой», где папа играл Петруччо, зрители обсуждали, что он похож на Высоцкого. А я внутренне спорила с ними и думала: «Ну никакой связи!» И именно тогда поймала себя на ощущении, что это мой папа, а не просто актер.
Когда я была ребенком, смотрела на его игру в театре так же, как и на игру других артистов, его особенно не выделяла. Мне просто нравились спектакли. А вот когда увидела «Гамлета», уже учась в институте, его актерская игра стала для меня большим откровением. Папин Гамлет отличался от большинства ролей, которые он играл. В ней его объем и глубина просто незабываемы... Когда я выросла и смогла профессионально оценивать то, как он работает, по-другому стала воспринимать его игру. Сейчас папино отношение к работе, нюансы погружения в роль я улавливаю в его студентах. Я счастлива это видеть.
— Когда вы увидели его на экране, какое он произвел на вас впечатление?
— Мы пришли в гости к каким-то родительским друзьям, и у них была видеокассета с фильмом «Катала». Все начали смотреть. Мне было лет шесть или семь, я сидела на коленях у папы и видела, как его швыряют в мангал и сжигают. Я рыдала, хотя прекрасно понимала, что папа со мной.
— Жизнь в семье менялась, когда он репетировал какую-то роль? Все дома ходили на цыпочках или такого не было?
— Кажется, это влияло на манеру общения: появлялись интонации персонажа и еще какие-то нюансы, связанные с ролью. Я, например, умею раскладывать пасьянс благодаря папе. Потому что когда он снимался в «Катале», в нашем доме появились карты в бешеном количестве. Папа вживался в образ.
— А что было, когда он снимался в «Ширли-мырли», где играл целых четыре роли?
— Не помню. Он в тот период вообще много снимался, и съемки конкретно там прошли мимо меня. «Ширли-мырли» я обнаружила, только когда мы были на премьере в кинотеатре «Россия». Многие тогда этот фильм страшно критиковали и осуждали. Не могу сказать, что он мне понравился, но папа меня впечатлил — ничего подобного я прежде не видела.
«Ширли-мырли» часто показывали, и я присмотрелась и обнаружила его уникальность, юмор и разнообразие. Да и папа очень много интересного рассказывал про съемки, в том числе комбинированные, как все придумывалось, это было очень увлекательно. А сегодня, по прошествии времени, я понимаю, что это фильм — абсолютный продукт эпохи, который собрал в себя все надежды, чаяния и беды одной большой страны. Конечно, он созвучен времени — там безумие и гротеск. Это не эстетское кино, а народное в хорошем смысле этого слова. И сейчас к этому фильму относятся лучше, чем когда он вышел. Тогда меня впечатлила скорее его популярность.
Папа стал невероятно популярным, ему люди проходу не давали. Актеры, с одной стороны, стремятся к этой известности, с другой — она их утомляет. Папа же был этим новым обстоятельствам очень-очень рад. Случались какие-то смешные истории. Например, прохожий ударил его по кепке и сказал: «Я узнал тебя!» Папа всегда ездил общественным транспортом, у него никогда не было машины, поэтому он часто попадал в разные ситуации. Не все люди корректные. Но папа жаждал этой любви и был невероятно счастлив. Помню, толпы поклонников его поджидали у Театра сатиры и он со всеми вежливо общался, никого не обижал. При этом умел держать дистанцию.
— У вас всегда с папой были теплые отношения?
— Всегда теплые, но не всегда ровные. Было по-разному. Я знала, что он меня очень любит, но мы могли ссориться просто вдрызг, до молний, потому что оба упертые. Мирила нас мама, а когда ее не стало, мы поняли, что нужно мириться самим. И мы почти перестали ссориться и вступили в какую-то другую эпоху отношений.
— Ваш папа рассказывал, что когда смотрел передачу «Линия жизни», которую снимали к его 55-летию и в которой участвовала ваша мама, то не ощущал никакой потери, а только счастье. И ему казалось, что она живая. С вашим папой столько фильмов, можно включить любой и увидеть его, как будто он и не умирал. Как вы к этому относитесь?
— Сложный момент. У меня так не работает. За эти четыре года, что его нет, я не посмотрела ни одной картины с его участием. И мне вообще очень странно, что прошло так много времени. Кажется, гораздо меньше... У меня до сих пор он в «Избранных контактах». И когда я запускаю программу «Поиск телефона», моя дочка Катя спрашивает, кто где находится. И я смотрю, где мой сын, где наши друзья. Среди прочих высвечивается и мой папа. И моя Катя все время спрашивает: «А где дедушка, почему телефон его не ищет?» Говорю: «Там связь не берет». И при этом на телефоне море фото, и воспоминания никуда не уходят...
С моим папой был очень близок мой сын Тимофей. Он дедушку просто обожал. Мы недавно были в гостях, и туда пришли подружки родителей и говорят: «Ты так стал похож на дедушку!» И ему это невероятно приятно.
Папа как будто все время где-то совсем рядом присутствует. Но у нас с ним разное восприятие, я не смогла бы даже включить ту самую передачу «Линия жизни», где папа и мама вдвоем живые, — а ему стало легче... И у меня нет ощущения, что я готова посмотреть кино, чтобы как будто с ним встретиться. Но когда вижу, как его студенты выкладывают папины фотографии, очень радуюсь.
— О чем бы вы хотели поговорить с папой, с мамой?
— О работе, о простых бытовых вещах... Хотелось бы задать миллион вопросов маме, потому что родительство — это очень сложно. Им все это удивительно легко удавалось. Они были легкими людьми. Никогда со своим большим опытом не давили и не советовали, например, кем работать. Когда я выбирала свой путь, они меня исключительно поддерживали. Я долго не могла определиться. И вот я помню, лето, мне уже в последний класс идти скоро, мы отдыхаем в Болгарии. Сидим на пляже, с нами друг семьи, продюсер Давид Яковлевич Смелянский, и он рассказывает об очередном своем грандиозном проекте, (а они у него действительно впечатляющие, например День славянской письменности и культуры), не пропуская и смешные, и сложные моменты. Я ухожу в море и, когда выплываю, говорю маме: «Я хочу так же работать и буду поступать в ГИТИС на продюсера». И она отвечает: «Хорошо». И я поступила на продюсерский.
— Вы сейчас кем работаете?
— Я заместитель художественного руководителя в ЦДР и в «Ленкоме». Театр находится в стадии реорганизации, пока это два разных театра. Я работаю с Владимиром Панковым 20 лет. Мы с папой познакомились с ним почти в одно время, но совершенно раздельно. Папа с ним играл в спектакле «Бумажный брак», а я работала в ЦДР администратором. То, что делал Панков, папе было близко, потому что его артисты существуют как раз как папе нравилось — на грани разных искусств.
— Ваш папа видел маленькую Катю?
— Да, и он провел с ней довольно много времени благодаря локдауну. 16 марта 2020 года нас всех посадили дома, мы совершенно не понимали, что делать, а папа, можно сказать, радостно предложил: «А поехали на дачу!» И мы уехали туда, все три семьи: моя тетя с мужем, папа и мы вчетвером — я с мужем и двое детей, маленький Тимоша и полугодовалая Катя. Там было тесно, но прекрасно. Папа наслаждался. Он идеально проводил локдаун. Я паниковала, думала: «Сколько мы так будем сидеть? Что делать, когда у нас кончатся деньги?» Мой муж лихорадочно придумывал какие-то онлайн-проекты, проводил какие-то гимнастики. Тетя на нервной почве бесконечно много готовила. Получали удовольствие два человека: муж моей тети Гарун и мой папа.
Первый обожает сад и постоянно что-то возделывал и выращивал. Второй или спал, или бесконечно смотрел кино, или занимался с маленькой Катюшей. Я ее все время приносила к дедушке. Он проводил с Катей много времени. Да и с Тимофеем он очень помогал, когда тот был маленький. После рождения Тимофея меня, как и многих только что родивших матерей, раздражало всё и все. И только папа приходил, молча брал коляску и шел гулять в парк. Он не спрашивал ни о чем, только уточнял, когда Тимофею нужно спать. И приходил вовремя. Если я просила, он сидел с ним.
Последние несколько лет у него было не так много работы, и он забирал Тимофея из школы. Когда родилась Катюша, мне очень нужна была помощь, потому что я работала. Все, что касается детей, было налажено и распределено. Папа забирал Тимофея из школы, потом они шли с ним в кафе. Они очень дружили.
Сейчас расскажу смешную историю. У меня был принцип — никаких конфет. И Пашина мама со мной всегда соглашалась: «Никаких конфет, упаси боже, сахар детям!» Когда я пошла работать, мне все помогали. Как-то прихожу, а Тимофей рассказывает: «Бабушка принесла конфеты. Это было так вкусно!» А рядом сидит мой папа и с ужасной обидой в голосе говорит: «Ей можно, а мне нельзя?!» Он отреагировал так по-детски! И с этого момента каждый раз, когда он к нам приходил (мы жили на Новослободской, папа на Маяковке), он шел пешком, заходил в «Азбуку вкуса» и покупал лимонные дольки, батончики, малину, какую-нибудь красную рыбку или что-нибудь вкусненькое. Любовь к роскошной жизни внуку привил дедушка. Помню, как-то Тимофей заявил, что не любит красную икру, а любит черную. И мы поняли: дедушка приносил и кормил. Он бесконечно его баловал. Мне кажется, только такие дедушки и должны быть...
Катя, конечно, не помнит нюансов, как проводила время с дедушкой, но надеюсь, ощущения сохранила. И она часто видит фотографии, где есть и дедушка, и бабушка... Дочь очень похожа на мою маму. И не только внешне, но и по энергии, жизнелюбию, характеру. Она общительный неунывающий человек и любит повеселиться.
Тимофей более меланхоличный и задумчивый. Папа, при всей своей яркости, тоже был достаточно меланхоличным и проводил время в каких-то мыслях и философских поисках, он мог этим делиться, а мог уйти в себя. В этих проявлениях Тимоша очень на него похож. У них была очень крепкая связь...
— Я иногда ловлю себя на мысли, что ушедших людей воспринимаю, как будто они живы...
— Бывают ситуации, когда у меня что-то происходит и хочется схватить трубку и позвонить. Мы постоянно и очень много общались с родителями, и у меня до сих пор не проходит желание пересказать события. Их очень не хватает. Мне много раз снилось, что я звоню и разговариваю с мамой. А еще вижу во сне папу, и ему там хорошо. Ко мне до сих пор не пришло в полной мере осознание и принятие, что папы нет. Я много о нем думаю. Мы часто про него говорим, вспоминаем, потому что вокруг нас — его ученики и родительские друзья, которые сейчас стали нашими с Пашей друзьями. И во всех этих воспоминаниях много света.
— У Кати и Тимофея проявляются артистические таланты?
— Мне кажется, они есть у обоих. Катя прямо само творчество. Ей нравится петь, танцевать, она очень хорошо рисует. Тимофей пока не испытывает никакого рвения заниматься искусством, но при этом у них в школе есть предмет «театр», и раз в год они показывают спектакль. Недавно был «Ревизор», и он играл Городничего, такого серьезного дельца. И был прекрасен! Но я не буду давить или направлять и приму любой выбор своих детей, как меня и мой выбор абсолютно принимали родители.
Беседовала Наталья Николайчик
