«Подхожу к Волчек вся красная, подсаживаюсь: «Галина Борисовна, не умею говорить, но спасибо, что вы меня взяли, такого кота в мешке. Я свою любовь и преданность доказываю работами на сцене». Она: «Да-да, я вижу, хороший котик оказался».
— Я сегодня все утро с вами разговаривала, готовилась. (Смеется.)
— А я с вами... Теперь поговорим очно. Кстати, а вы помните свое первое интервью?
— Конечно! Я была совсем ребенком и пела в детском джазовом ансамбле под названием «Вот и мы». Однажды поехали выступать в какой-то лагерь, и там у меня взяли первое интервью. О чем говорить маленькой девочке? Я им давай рассказывать, что хожу в бассейн, как вообще получила абонемент в бассейн, про все свои хобби... Ушла в такие подробности! (Смеется.) Это длилось около часа. Думаю, корреспондентке было неудобно меня прерывать, и она послушно все вытерпела. (Смеется.)
— Теперь вам есть что рассказать. Уже более 20 лет вы актриса «Современника». Знали что-нибудь об этом театре, прежде чем попали в него?
— Я вообще из другой сферы, у меня папа военный, поэтому про театр практически ничего не знала. Тем более что я из Вологды. Но у меня есть подруга детства, мы дружим с шести лет, она сейчас ведущая актриса театрального центра «Вишневый сад». Познакомились в детском садике, у нее родители актеры, и она первая притащила меня в закулисье вологодского драмтеатра. Оттуда началось, наверное, мое знакомство со сценой. Вообще, при всей своей гиперактивности я немного театров успела увидеть до прихода в «Современник».
Приехав в Москву, поступила в ГИТИС на курс Алексея Владимировича Бородина. И уже на последнем моем году обучения поклонник повел меня в театр «Современник» на «Три товарища». Это первая постановка, которую я там посмотрела. Тогда обрыдалась и после спектакля сказала: «Хочу работать только здесь, больше никуда не хочу». Галина Борисовна в то время редко смотрела студентов, но наш курс она посмотрела, сказав: «У меня особое отношение к мастерской Бородина». Я показывала очень много разных отрывков — весь свой арсенал. До сих пор помню, как они сидели с Сергеем Леонидовичем Гармашом. Волчек говорит: «Ну я не знаю, что делать, куда ее селить. Она же не москвичка».
Тут Гармаш: «Она сниматься будет, сможет квартиру снять себе. Все будет хорошо. Давайте возьмем». И меня взяли. Когда мне позвонили, я была на съемках и прямо аж села на асфальт от счастья и опять рыдала... (Смеется.)
— Елена, вы еще застали «стариков» «Современника»?
— Мне очень повезло, что я кого-то из них застала. Успела поиграть в «Крутом маршруте» с Людмилой Ивановой. Она меня очень любила, звала в гости. Но, к сожалению, драма жизни в том, что мы не всегда успеваем ко всем, с кем хочется пообщаться. А вот Тамару Васильевну Дегтяреву я иногда навещала, мы с ней дружили.
Помню свою первую премьеру — «Америка. Часть вторая...». Первая самостоятельная работа. Захожу в ложу Галины Борисовны на другой сцене, там сидит Лидия Михайловна Толмачева. И так чихвостит спектакль, просто мама не горюй! Видит меня: «Здравствуй, деточка, заходи, садись». И дальше продолжает. Галина Борисовна внимательно слушает, а та просто абсолютно разносит нашу постановку... Но при этом она, например, решив уйти из «Крутого маршрута», предложила мне свою роль. Я совсем молодая была, и ее отдали актрисе более взрослой, зрелой, моей любимой Марине Хазовой. Но я поняла, что они меня приняли и что бояться и стесняться просто неуместно. И вообще, старшее поколение всегда участвовало в моей жизни. Я помню, когда первый раз выходила замуж, мне Игорь Владимирович Кваша прислал коньячные бокалы с такими серебряными ножками, я их берегу до сих пор. Достаю очень-очень редко, по большому случаю, например если с мамой позволим себе коньячок. Они лежат у меня в коробке как память. И вообще, конечно, для меня весь период до ухода Игоря Владимировича — это было какое-то бесконечное счастье. Я была готова репетировать круглосуточно. Конечно, мы, молодые, пытались учиться у «стариков», подсматривали какие-то приемы.
Я помню, как лежала на нарах в «Крутом маршруте», когда еще не была в нем задействована, и с жадностью смотрела, как играют старшие артистки, пыталась понять, как они это делают.
— Вы подсматривали профессионально, то есть иногда, грубо говоря, воровали какие-то приемы?
— Да, я и сейчас ворую, пытаюсь понять, как они внутри пришли к этому, какой разбор, как это технически сделано. Я же сначала на физмат поступила, окончила два курса в Вологде. Так же аналитически подходила и к театру. Когда поступила в институт, посмотрела выпускной спектакль и, проанализировав, логически поняла, у какого педагога чему можно научиться. Потом мне уже один из преподавателей сказал: «Лена, оставь свою математику навсегда в Вологде».
Был период, когда я вообще отключила голову, ничего не понимала. Чисто интуитивно все воспринимала. Но потом это пришло в какой-то баланс, где анализ и более художественная составляющая внутри меня уже друг другу помогали.
— Елена, а было такое, что текст забывали?
— С Гафтом у меня была история. Я тогда с ним еще ни в одном спектакле не играла. И вот у Валентина Иосифовича был юбилей, на котором мы читали его стихи. У меня было буквально шесть строчек текста. Но получилось так, что у нас было очень мало репетиций, много спектаклей, состояние здоровья я вообще опущу... В общем, не знаю, что произошло, но я выхожу на сцену, произношу первую строчку, пауза, и мне подсказывает вторую партнер справа. Я понимаю, что, видимо, забыла строчку, и от страха забываю и следующую. А в зале сидит весь бомонд!
И тут Гафт из своей ложи подсказывает мне свои стихи! Большего позора в моей жизни не было. Потом Галина Борисовна вызвала меня к себе и сказала: «Как можно было забыть две строчки из шести?» Я так и не поняла, что произошло, и у меня до сих пор нет оправдания. У меня был такой шок, что, когда мы пытались перезаписать этот момент для телевидения, я так и не смогла прочитать стихотворение, потому что помнила свое фиаско.
— Но Волчек же не только ругала вас?
— Я всегда стеснялась идти с ней на очень близкий контакт. Все время так издалека. Репетировала роль Наташи в «Трех сестрах», и она не очень удавалась. Помню, не спала по ночам, так переживала, что у меня что-то не получается. Но через несколько лет на гастролях у нас случился такой разговор.
Я подхожу к ней, подсаживаюсь: «Галина Борисовна, я не умею говорить, но спасибо, что вы меня взяли, такого кота в мешке, я свою любовь и преданность доказываю работами на сцене». Она: «Да-да, я вижу, хороший котик оказался». Я поняла, что она довольна мной.
А однажды, когда мы летели с гастролей, пересеклись с ней в дьюти-фри, в отделе духов. Она говорит: «Ну давай, Лена, выбирай любые!» И я, как всегда, оторопев, смотрю на эти полки и... иду дальше. Так я духов не дождалась. (Смеется.) Она хотела мне подарить флакон, нет бы взять первую попавшую коробочку, просто чтобы были от Галины Борисовны. А я, как всегда, растерялась.
В целом Волчек не хвалила меня и не ругала. Но свое отношение проявляла поступками, в частности помогла с жильем. Я не могла сниматься много, потому что занятость в театре сжигала все время, сниматься было некогда. Галина Борисовна все время загружала меня работой, у меня было по две-три премьеры каждый год. Я играла 21 спектакль в месяц. То есть о серьезном кино уже не могло быть речи, потому что просто никакой съемочный день невозможно было вставить в мое расписание. Галина Борисовна понимала, что мне негде жить, и сначала мне предоставили комнату на другой сцене, я жила в театре. И по ночам, провожая зрителей из театра, я думала: «Какая я гостеприимная хозяйка, видите, у меня 800 посетителей каждый вечер. Ну все, до свидания, дорогие гости!» Так я шутила сама с собой. (Смеется.)
Позже мне дали общежитие. Потом с помощью Российского фонда культуры я купила квартиру по цене ниже рыночной. Все равно пришлось взять ипотеку в банке, но за пять лет я смогла ее выплатить.
— Видимо, вы все-таки нашли время для съемок и предсказание Гармаша сбылось?
— Уже спустя годы Галина Борисовна очень хотела, чтобы я снималась, потому что понимала необходимость присутствия «известных лиц» на сцене. Мы столкнулись с тем, что в театры идут именно на узнаваемых актеров, и я поняла, что мне нужно сниматься в кино, чтобы приходили «на меня». Только тогда я смогу транслировать то, что мне хочется передать людям. Это и стало моей мотивацией, кроме материальной. (Смеется.)
Мне всегда очень важно донести до зрителя какую-то мысль, близкую мне, которая меня трогает.
— Даже в отрицательной роли?
— Да, в «Идентификации» я играла надсмотрщицу в тюрьме, которая била девочек.
Когда работала над этой ролью, у меня была внутри злость от скованности. И я поняла, насколько эти люди боятся всего. Это какой-то страх, который и у меня накопился за мою жизнь. И злоба от какой-то внутренней несвободы. Я поняла, что злой человек — это человек с камнями подавленного страха, который выливается в агрессию.
И мне стало в какой-то момент жалко свою героиню. Помню, когда я работала, с каждым съемочным днем что-то изнутри у меня такое выходило, что к концу, когда мне надо было в очередной раз бить мою партнершу, я уже не знала, на что злиться в этом мире, где мне еще найти этот страх, эту злость.
Конечно, не оправдываю фашизм и никогда не смогу оправдать концлагеря. Но я на себе прочувствовала этот леденящий ужас, который заставляет людей делать то, что они, может быть, и не хотят.
— Актер всегда должен оправдать своего героя. Но если это историческая личность, то сложно угодить всем, знавшим его. Например, когда вы сыграли молодую Галину Брежневу, ее дети не согласны были с вашей трактовкой роли...
— Я просто зацепилась за то, что она хотела быть артисткой. Эта женщина обладала диким темпераментом, в чем мы потом и убедились. Только человек с огромным темпераментом способен творить то, что она творила потом. Но когда отец порвал ее паспорт, когда не пустил учиться на актрису, куда направилась вся эта энергия?
Мы все прекрасно знаем, что, если человек с огромной энергией не направляет ее в творчество, он направляет ее куда-то в ненужное русло. И в этом я увидела главную драму Галины. Ну и, конечно, второе — это то, что, когда ее отец стал генсеком, в ней видели не ее саму, любили не ее, а любили ее папу. И это тоже для женщины, имеющей актерские амбиции, но живущей в тени отца, стало большой драмой. Ну и, как мы понимаем, любой творческий человек, даже неосознанно, найдет выплеск этой энергии. И она нашла его в алкоголизме. А ее дети посчитали, что я слишком хорошо это показала. А у Нильской, которая играла Галину в возрасте, была другая трактовка роли, более категоричная, что ли. Помню, я ходила на площадку смотреть, как работает Людмила Валерьевна. Впрочем, разница в наших трактовках персонажа может быть оправдана как раз разницей в возрасте. Конечно, пьющий человек к старости становится ожесточенным.
Изначально режиссер фильма Виталий Викторович Павлов очень хотел на эту роль Вику Исакову, если не ошибаюсь. А она не пошла. Не знаю, по каким причинам.
— Елена, вы тоже отказались играть в «Ёлках 6» и следующих за ним, отыграв в первых пяти фильмах. Почему?
— Там была такая история, до сих пор не обнародованная, ее знают только в актерских кругах. Дело в том, что после «Галины» меня позвал в одну картину Тимур Бекмамбетов, он был там продюсером. Снимал Леван Габриадзе. Я долго пробовалась туда вместе с Костей Хабенским.
Когда приехала на площадку, почему-то Тимур показал мне совершенно другой образ. Это настолько не совпадало с тем, как я пробовалась, что была, мягко скажем, удивлена. Мы снимали это кино долго. И однажды не получилось развести съемочный день, из-за этого поссорились с другим режиссером. А потом вдруг затишье, какая-то пауза.
И как-то на спектакле Сергей Леонидович Гармаш шутит: «Лен, не нашли лучше артистки в России, чем ты, взяли Миллу Йовович». И Галина Борисовна добавляет: «Ну, я им сказала, хорошую артистку поменяли на хорошую каратистку». Я сначала не поняла. А потом мне предложили первые «Ёлки», и я поняла: что-то не так. И только ждала, чтобы со мной поговорили. Потом выяснилось, что, оказывается, они меня вырезали и пересняли все с Миллой Йовович. Это был фильм «Выкрутасы» про детский футбол. А «Ёлки» Тимур мне предложил в качестве извинения.
И я, не делая из этого публичного скандала, приняла извинения в виде «Ёлок». Потом мне Лео Габриадзе говорил, что он был против. Получился такой негласный момент типа «извини — извиняю».
С «Ёлками 6» вышло так, что они попросили у меня четыре съемочных дня в один месяц, я дала, но снимать не стали, попросили в другой месяц четыре съемочных дня, я дала. А следующие съемки назначили, когда у меня были гастроли в Лондоне. И я сказала: «Ну теперь я точно не могу». Они говорят: «Мы снимем дублершу, а потом твои крупные планы». Я ответила: «Нет, снимайте дублершу». Так мы и расстались. Потому что эта история тянулась уже очень долго. Знаете, такое ощущение, что мы на разных полюсах, а разорваться не можем.
— Одна из ваших коллег по кино сказала, что вы — обаяние скромности. Это очень приятно звучит, но не для актрисы, потому что скромность — путь к неизвестности. Какое ваше качество все-таки помогло стать актрисой?
— Да, для меня это болезненно. Я не знаю, что делать с этой скромностью. (Смеется.)
У меня нет карьерных амбиций. Именно отсутствие понимания, что это за профессия, привело меня к ней, а не желание стать большой актрисой. Меня все время двигают вперед какие-то совершенно другие цели. Для каждой роли вообще своя. Когда я ехала поступать, моя мама вспомнила такую историю. Я, школьница, сижу перед телевизором, где сообщают об уходе какого-то знаменитого артиста, и говорю: «Мама, они же сейчас все начнут уходить, мне надо быть там, я должна быть внутри этой новой волны, нужно все это схватить и понести дальше». И эта мысль меня толкнула в театральный институт, правда, через два курса физмата. (Смеется.) Но когда приехала в Москву, мне стало стыдно за себя, думаю: «Каждая девчонка мечтает быть артисткой. Фу, и ты, Лена, туда же!» Я даже стеснялась того, что еду поступать. Но сама мысль, что должна быть там, прийти на смену, меня двигала вперед. (Смеется.)
Я никогда не чувствовала себя «прям артисткой». И каждая роль — это новое движение, скорее даже какая-то мысль, что-то горит внутри, как вот, например, в «Ковчеге». Это спектакль по «Дневнику Анны Франк». Я понимаю, что это мой личный памятник тем людям. Это не про карьеру, не про то, чтобы мной восхищались или говорили спасибо. Это мой личный человеческий памятник этим людям.
«Монолог женщины» — это мне надо было сказать каждой одинокой женщине, сидящей в зале, что ее слышат, что она не одна.
Любая роль — это какая-то мысль, тема, которая меня взвинчивает, волнует и дает возможность играть, играть, играть, не уставая. И поэтому, наверное, я отличаюсь от того, что обычно понимают под словом «актриса»... Про меня даже один продюсер сказал: «Лен, ты не артистка».
Потому что предложения были разные, и творческие, и нетворческие, и личные, где бы я могла двинуть свою карьеру быстро, но я не могу, это не мой путь. Я не мыслю карьерными категориями, не рассматриваю свою жизнь амбициозно. Для меня это всегда поиск чего-то очень важного.
С одной стороны, да, мне говорили, что скромность — путь к неизвестности. Но пока не могу сказать, что на все сто процентов этот закон работает. Посмотрим. Мне кажется, Господь мне даст то, что надо. Бывают, конечно, как у всех артистов, некоторые паузы и страх, что ты больше не нужен и никакого развития дальше не будет.
Он присутствует, но, чтобы ему не поддаваться, я придумываю сама себе какие-то интересные экспериментальные истории. Например, пробовала моноспектакль в квартире, играла на кухне в полной темноте.
— На кухне?
— Идея играть в квартире родилась у меня давно, во время жизни со вторым мужем, Павлом Артемьевым. Но мы тогда рассматривали другой материал.
Потом, когда мы разошлись, он мне предложил новый. И я, прочитав, не до конца понимая, как это можно сделать, согласилась, поскольку поняла, что мне очень нужно это сделать. И мы год репетировали, а потом я играла этот спектакль, по-моему, два года.
Потом хозяева продали квартиру, и сейчас мы ищем другую площадку для этой постановки.
В этом спектакле у нас всегда был третий акт, где мы пьем чай и обсуждаем со зрителями то, что они пережили за два с половиной часа в темноте. И люди действительно оставались и говорили, что они очень много своего там пережили: свои страхи, неразрешимые триггеры, у кого-то была и паника, а кто-то, наоборот, нашел выход.
Когда я репетировала, была уверена, что люди будут уходить, потому что это тяжело. Это два с половиной часа в абсолютной темноте, в духоте. И только голос и спички, и то иногда. Спектакль назывался «Девочка и спички». Я была удивлена поначалу, что люди не уходят, досиживают до конца.
Иногда сидели двадцать — двадцать пять человек, сколько помещалось в кухне. Комфортнее, если примерно двадцать. Но был случай, когда пришел один человек.
— И вы играли для него?
— И я на полную катушку играла. А там есть момент, где я зажигаю в рюмке самбуку в полной темноте. Когда закончила, мы так сидим вдвоем друг против друга, я говорю: «Может, самбуки?» Отвечает: «Да». И мы по душам разговаривали, я спрашиваю: «Почему вы глаза прятали, когда я на вас смотрела?» Говорит: «Мне стыдно было, что я один это наблюдаю». Это было так трогательно! И это колоссальнейший опыт. Я поняла, какая я счастливая артистка. До этого момента не знала в своей жизни ситуации, чтобы даже на ползала играть. В театре я избалована аншлагами. А когда ты встречаешься с человеком глаза в глаза... А там спектакль как раз про это. Когда актриса в квартире пытается сделать какой-то спектакль и никому это не надо. Только ей. Даже если есть один зритель, спектакль есть. Если уйдут все, спектакля нет, театра нет. Что такое театр? Театр — это когда приходит зритель.
— Елена, этот один зритель не стал вашим третьим мужем?
— Нет. (Смеется.) С тем, кого я называю третьим мужем, мы официально не расписаны.
Я знала, что у нас разговор зайдет о мужьях и мне придется объяснить, почему у меня третий муж. Дело не в отсутствии ценностей, наоборот. Для меня суперважны семейные ценности. Просто я, как эмпатичный человек, очень чувствую, когда меня перестают любить. И не могу с этим ничего сделать. Я не могу делать человека несчастным. Когда поняла, что мой первый муж меня разлюбил, не чувствует того, что раньше, и он несчастен, я ждала почти год. А потом поняла, что схожу с ума от этого и уже не могу работать. И я решилась на первый развод.
— Но вы же как-то признавались, что никогда не уходите первой?
— Да, это как у Марины Цветаевой: «Никогда не уходила первая. Никогда первая не переставала любить. Всегда — до последней возможности, до самой последней капельки — как когда в детстве пьешь. И уж жарко от пустого стакана — а все еще тянешь, и только собственный пар!» С этим монологом я поступала. Так я и живу. Да. Страшно, когда выбор материала в итоге потом повторяется в жизни.
Где эта связь? Материал влияет на жизнь актрисы? Или актриса интуитивно выбирает материал, который сопровождает ее потом? Это загадка. Тихон — прекрасный человек, но я уже чувствовала, что все. Он сам не решался уйти, поэтому вроде как формально это сделала я.
Очень долго не хотела уходить, потому что это было крушение всех моих идеалов — и семейных, и религиозных. Я была венчана, и мне было очень тяжело потом вернуться в храм. Интересно, что во втором браке история повторилась. Я почувствовала примерно то же. Что мы с Пашей больше как брат с сестрой, что мы друзья, мы соратники... Я одна из его любимейших актрис. Я обожаю его как творческого человека, как режиссера. И мы дружим до сих пор.
Был очень смешной случай. Когда я поняла, что это уже второй развод, пошла к Матроне. Перед первым браком я тоже пошла к ней, тогда, после очередного разочарования, сказала себе, что следующим в комнату войдет только мой муж. И вошел Тихон. И вот второй развод. Я опять к Матроне. И почему-то захотела подойти к какому-то монаху. Говорю: «Вот, второй развод, с первым была венчана». Он: «Так возвращайтесь к первому, вы же перед Богом клялись!» Я иду домой и начинаю рыдать, потому что понимаю, что вернуться не могу. Все, это чужой человек для меня. И я, рыдая, звоню Тихону. Говорю: «Тихон, мне тут монах сказал, что мы должны с тобой жить вместе. Дважды в одну воду не войдешь. Любить мы так не будем, той любви, которую я ищу, я не найду». Он говорит: «Ты что, с ума сошла?» А я говорю: «А ты-то как, одинокий или что?» — «Да нет, — говорит, я женат». Я: «Господи! Какое счастье, что ты женат!» И я в тот момент поняла, что если еще на Пашу буду злиться столько времени, как на Тишу, то на это уйдет вся моя жизнь, а я не хочу так тратить ее. Я стала вспоминать о нем все хорошее, и мы помирились.
— Елена, Павел уже после развода так тепло говорил о вас в интервью! Редко когда люди остаются в таких отношениях.
— И я очень дорожу тем, что мы до сих пор дружим. Ксюша, жена Паши, тоже актриса, она даже когда-то «Золотую маску» получила за спектакль Клима (Владимира Клименко), что написал «Девочка и спички». Но она еще и продюсер, и художественный руководитель «Квартеатра». Они с Пашей эту историю сделали, у них тандем.
У меня даже есть подозрение, что Паша во мне искал вот такую Ксюшу, а я немножко другая была.
Во время пандемии, когда мне было совсем тяжело, они с Ксюшей поддерживали меня разговорами по телефону.
У меня были прекрасные мужья, очень разные. Но в каждом из них очень живая душа. И это, наверное, единственный критерий — не деньги, не слава, только душа. И пока я чувствую эту душу, мы вместе, как только я чувствую, что что-то не то, что человеку нужно что-то другое, я отпускаю.
Сейчас планирую в третий раз выйти замуж. Мы вместе уже пять лет, и я чувствую эту любовь. Это человек не из театральной сферы, он при погонах, юрист. Мы встретились на улице, и мне понравилось, что он меня видит только как женщину, а не как актрису.
— Пять лет назад еще знакомились на улице?
— Это было очень романтично и смешно.
Я иду, слышу сзади: «Девушка, как пройти к такому дому большому?» Вижу, что на ходу вопрос придумал. Начинаю рассказывать, как пройти. Смотрю, он не слушает, смотрит только. Я уже начинаю смеяться про себя.
— А вы здесь живете? — спрашивает. Отвечаю:
— Нет, я здесь на встрече.
— А надолго?
— Ну примерно на час.
— Можно я вас потом провожу?
— Запретить это я вам не могу.
Через час выхожу — стоит с цветами.
— Можно я вас приглашу на чашечку кофе?
Я говорю:
— Нет, сегодня нельзя, у меня планы.
— А когда?
— Ну давайте в субботу.
Прихожу в субботу, стоит с цветами, по стойке смирно. «Я не знал, какую кухню вы предпочитаете, забронировал столики в двух ресторанах», — сообщает. А на второе свидание он меня пригласил в тир. Настоящий тир. Пострелять из пистолета. А у меня папа военный. Видимо, оно все как-то так и сошлось. И без всяких театральных штучек. Он же не знал, что у меня папа военный.
Я сразу сказала ему, что актриса, но целый год не пускала в театр, не хотела, чтобы он видел меня на сцене. Мне нравилось, что я для него в первую очередь женщина. Потому что все-таки для Паши я была больше актриса, а он режиссер.
И с Тихоном мы учились параллельно, то есть он тоже смотрел мои работы и говорил: «За роль в «Горе от ума» я готов тебе все прощать»... То есть это всегда было для меня, видимо, смешение. И когда я чувствовала, что меня уже не любят, у меня было ощущение, как будто не на мне женились, а на той, которая по сцене ходит. Точно так же, как я в Паше тоже увидела талант, неординарность. Мы же друг друга на этом уровне чувствуем тонко. Это похоже на историю Галины Брежневой. А сейчас у нас отношения мужчины и женщины, а не про зрителя и актрису. И надеюсь, что этот брак будет последним. (Смеется.)
— Елена, я знаю, что вы очень любите свою Вологду и периодически там бываете. Нет ли у вас комплекса провинциалки в Москве? Что вы здесь не совсем своя?
— Я вам скажу по поводу комплекса провинциалов. Мне кажется, в Москве больше комплекса провинциалов, чем, например, у меня. Потому что именно идолопоклонничество в отношении Голливуда, Запада — это все комплекс провинциалов.
Когда я летала в Лос-Анджелес на актерские курсы, у меня на стойке спросили профессию. Я говорю: «I’m a Russian actress». Они начинают смеяться. Я спрашиваю: «А что смешного?» Потом поняла, что у них актеры со всего мира работают официантами и кем угодно и все пытаются любые предлоги использовать, чтобы туда приехать, потому что актеров там как собак нерезаных.
А я наоборот. Считаю, что я русская актриса и нужно строить свой мир здесь. И в этом смысле поддерживаю позицию Андрона Кончаловского, который говорит: «Я разве снимаю фильмы ради «Оскара»?»
Не считаю, что где-то там плохо, но думаю, что человек должен делать хорошо там, где он живет. И уважаю таких людей, как мой бывший однокурсник по физмату, который тоже отказался ехать в Москву и решил, что будет строить свою жизнь на родине, будет развивать Вологду. Я разделяю эту позицию. Я не побегу в Голливуд.
— Неужели вы начисто лишены честолюбия?
— Я понимаю, есть такая американская позиция, когда честолюбие — это двигатель. Но это делает человека несчастным.
Дело в том, что из-за честолюбия люди часто не видят то, что им Бог дает. Им нужны главные роли, хорошие проекты, им нужно то, им нужно это. Им нужно интервью в «Караване историй», им нужны красивые фотографии. Станиславский был успешен, писал, у него была семья, дети, но однажды он понял, что счастье — только в самом поиске, искусство — в себе, а успех — это производная.
Знаете, однажды после десяти лет работы в театре мне сказали: «Лена, у тебя все будет хорошо, у тебя все будет!» Я подумала: «Так у меня уже все хорошо! Я много играю в лучшем театре страны». И тогда стала размышлять: а что у меня должно быть? И сразу думаю: «Ага, роли не такие большие, съемок не так много». Наверное, они это имеют в виду. А я даже не задумывалась об этом и была счастлива.
Я стараюсь учиться смирению. Думаю: «Значит, не время, значит, не сейчас. Будь смирен. Что дают, то и бери». Конечно, мне тоже хочется и сниматься, и играть главные роли. Но одно дело, что хочется, а другое, что дается. А прожить жизнь, все время оглядываясь на то, что ты мог бы сделать, это глупо. И сравнивать себя с каждой звездой тоже непродуктивно. Никто не знает, что тебе лучше. Знаете, как в той притче. Человек сетовал, что он не царь. Господь ему говорит: «Ну вот тебе крест царя. Из золота, бриллиантов». Он говорит: «О нет, это тяжело тащить». — «Ну хорошо. Что еще?» — «Почему я не богач?» Господь ему раз — золотой крест. «О нет, тяжеловато. А дайте мне вот тот, деревянненький. Он чей?» — «А это твой». Вот и все. Нам все дается по силам.
— Может быть, дело в том, что на сегодняшний день вы не встретили еще своего Звягинцева?
— Интересно, что вы именно Звягинцева упомянули... Однажды я была у него на пробах в «Елену», и мы прекрасно с ним пообщались.
Он мне сказал хорошие слова, что доволен пробой. Мы с ним были в прекрасных отношениях, а тут оказываемся на каком-то мероприятии в одной компании. И ему начинают меня «сватать». Это надо было видеть. «Нет, возьмите ее! Такая хорошая артистка!» И я вижу, как у него прямо лицо меняется. Подумала: «Хуже вы не могли «помочь»!» Этого нельзя было делать. Влюбленность режиссера и актрисы строится на таких тонких чувствах, это именно творческая влюбленность, совпадение. Все, в этот момент я поняла, что у него не снимусь.
Вообще, я, как в той миниатюре Ширвиндта и Державина, могу перечислить, у кого не снялась. (Смеется.) Думаю, всему свое время. Конечно, мне тоже хотелось, чтобы мне так раз — и вау!
— Вы же верите в чудеса?
— И они периодически со мной происходят! Однажды, в тяжелый период жизни, я переехала в какую-то съемную грязную квартиру. Ничего нет, ни денег, ни интернета, папа болеет, с мужем разошлись, спасаюсь молитвой: «Господи, ну ты видел, я старалась, но больше не могу терпеть». Настроение ужасное. Еду в машине, слышу рекламу «Цирк дю Солей» на «Серебряном дожде». Разыгрывается билет в цирк. Вспоминаю, что у меня на «Серебряном дожде» работает друг, я звоню, говорю: «Слушай, нельзя как-нибудь по блату мне билетики?» Он отвечает: «Нет, у нас честно разыгрываются, но я собираюсь идти в цирк делать репортаж. Могу спросить. Если разрешат, я тебя возьму с собой».
И я думаю: «Ну слава богу, пойду хоть в «Цирк дю Солей». Идем мы, как помню сейчас, в Кремль. Мой друг сунул мне какой-то билетик, чтобы я прошла. И побежал по своим делам, репортаж делать. Я подхожу, настроение ужасное, плакала полночи. Вдруг ко мне так камеры подходят, люди как-то собираются.
Я начинаю напрягаться, отворачиваться. Думаю: «Сейчас заснимут, а я как бы не рассчитывала сегодня быть публичной». Прохожу — и мне так бабах: «Вы миллионный зритель «Цирка дю Солей»!»
И подарили карточку на 15 тысяч рублей, планшет с интернетом и право приходить до конца жизни на любое представление «Цирка дю Солей» плюс один.
Вот еще интересная история была. Однажды в институте что-то тоже не складывалось — то ли очередная влюбленность, то ли с учебой проблемы, в общем, настроение на нуле. Кажется, мир рушится.
Пасха, я в черном пальто, в темном платке поставила свечку перед иконой: «Господи, актерская профессия такая грешная! Может быть, ты не хочешь, чтобы я ею занималась? Ты мне дай знак, я же уйду. Я же еще недалеко пошла. Я же могу сейчас что-то поменять. Только дай мне знак, чтобы я точно поняла». Вижу — рядом кто-то пытается зажечь свечку и не может. Смотрю — слепая старушка.
Помогла ей зажечь свечку и дальше молюсь. Свечка догорела, но уйти почему-то не могу. Села на лавку и вдруг слышу сзади голос: «Вы такая молодая, вся в черном. Кто-то умер?» Поворачиваюсь, это слепая женщина. Я думаю: «Сейчас манна посыплется. Как она это увидела? Она же свечку не могла поставить, она же слепая». У меня шок. Женщина все поняла, говорит: «Да я вперед не вижу, а боковым зрением вижу». И мы с ней слово за слово разговорились. И оказалось, она актриса, ученица Стрельниковой. Правда, потом нас выгнали из храма, потому что мы начали хохотать... Больше никогда в жизни я ее не видела. Думаю: «Ну, Господи, уж такой явный знак мне дал, что я на верном пути... Значит, какие бы ни были лишения, страхи, я буду терпеть».
— Кстати, о страхах. Чего вы боитесь?
— Был период, когда я боялась диагноза «рак». И вот недавно лежу в больнице с перитонитом, вся в трубках, но уже чувствую себя получше. В четыре утра проснулась, заняться нечем, свет не включишь, все спят, книжку не почитаешь. Я вспомнила, что мне перед операцией делали КТ. Думаю: «Посмотрю, что мне там еще подправить надо в организме, мало ли, что-то там подлечить».
И читаю: рак чего-то такой-то степени, метастазы уже в печени. Гуглю — мне осталось года два в лучшем случае. Слава Богу, я верующая. Балкон был открыт, в принципе, можно было выходить...
Я думаю: «Так, спокойно. Тебя выпишут, мы обратимся к онкологу, попробуем сделать, что надо, но мне нужно подумать, на кого оставить квартиру, надо придумать что-нибудь с автокредитом. Всех успокоить, приготовиться. Вообще, без паники, дождемся».
В общем, каким-то таким макаром я дотянула до прихода врача. Там прямо комиссия явилась. Ко мне подходит моя врач: «Ну как, у вас все в порядке?» — «Да, — отвечаю, — все хорошо. Только у меня в карте диагноз «рак». — «Подождите конца обхода», — говорит.
После него она приносит мне бумажку: «Вот ваша КТ, то была не ваша, это ошибка». Смотрю, у меня там все идеально.
И я подумала: «Ну все, этот страх я тоже оставила позади».
Еще был страх стать причиной гибели человека. Однажды, на сороковой день папиной смерти, будучи за рулем новой машины, я стала виновницей страшной аварии, машина три раза перевернулась. Рядом сидел Паша, его повезли в больницу. Слава богу, все обошлось!
То есть я горела, тонула, в машине перевернулась. Но все кончилось благополучно.
— Елена, это удивительно, что вы думали не о себе, а кого-то собирались успокаивать, узнав об «онкологии»... А о ком все-таки больше всех думали при этом?
— Знаете, у меня большая семья. Я так долго была здесь одна, что очень ценю это сейчас. И меня очень радует, что родных много. Это прежде всего мама и брат со своей семьей. Теперь они живут здесь... К сожалению, папа не дожил. Конечно, мой муж Дима, причем и два предыдущих тоже. (Смеется.) Потому что Дима с удовольствием общается и с Тихоном с его семьей, и с Пашей со всей его семьей. Пашины бабушка и дедушка вообще до сих пор считают меня своей внучкой. Мы все друг друга поздравляем с праздниками.
Моя семья только растет с годами. Теперь добавилась еще одна, Димина, которая тоже замечательная, и я уже и ей горжусь. Когда мы встречаемся, начинаем хохотать до слез, вот это для меня моменты счастья. Плюс подруга Валя. Плюс еще театр. Тоже семья. Я в этом смысле абсолютно счастливый человек. Мне не на кого и не на что обижаться или злиться...
— Елена, есть какой-то поступок в жизни, который характеризует счастливого человека?
— Эта история, кстати, связана с Валей. В самом начале я рассказывала про подругу Вальку. Мы с шести лет в садик вместе ходили, потом в школу. Валька была очень миловидная и обаятельная, и в какой-то момент в нее влюбился мальчик, а в этого мальчика была влюблена другая девочка.
И я смотрю — эта девочка ходит все время одна, грустная. Мне ее так жалко стало! И я к ней, хожу с ней. Хотя дружу с Валькой. Ну с Валькой-то весь класс, а она одна. Не знала, как поддержать уже эту девочку. Она некрасивая такая, понимала, что у нее шансов нет на этого мальчика.
Я говорю: «Ничего, мы победим». Она так смотрит: «Да? Ты так думаешь? Почему?» — «Потому что мы добро». — «А почему мы добро?» Я не нашла ничего другого, как сказать: «Потому что нас меньше». В общем, пошла против подруги. Конечно, она прекрасно меня знала, понимала, что я с ней дружу и что не могу так эту девочку бросить. Наверное, в этом поступке — я настоящая. Валя тоже любит эту историю вспоминать.
— Алена Бабенко в интервью сравнила вас с кенгуру, сказала, что вы так же неожиданно можете какой-то большой прыжок сделать. Что мы можем от вас ждать и готовы ли вы к большому прыжку?
— Когда Алена говорила про кенгуру, она имела в виду, что вот я сижу такая в театре, вроде не привлекая к себе внимания, потом бац — спектакль где-то на кухне выпустила, спектакль для слепых придумала, куда-то в Америку поехала, еще что-то сделала. То есть все время никто не знает, чего от меня ждать в следующую секунду.
И вот сейчас ко мне возвращается какое-то чувство юношеского азарта. Мне становится интересно, что будет дальше. Страха, который мне мешал, все меньше. Такое ощущение, что я как кошка перед прыжком.
Но куда этот прыжок, не знаю. Даже не хочу предполагать, будет ли это кино, будет что-то в театре или вообще в каком-то непонятном жанре. Жизнь такая непредсказуемая! Перед новым 2025 годом я не знала, что буду делать. Ходила на спектакли, а потом пошла к Яне Сексте в елках фонда «Подари жизнь» участвовать.
Вдруг 31 декабря Яна говорит: «Вот тебе пьеса, можешь сегодня не читать. Новый год встретишь, потом прочтешь». Я, естественно, тут же прочитала и потеряла сон. Это был «Ковчег». Сейчас играем этот спектакль. И я так рада встрече с Яной! Мне кажется, мы и ровесницы, и на профессию смотрим очень похожим образом. И дай бог нам такого творческого взаимопонимания, чтобы мы вместе много чего могли сделать, поддерживая друг друга. На очереди премьера спектакля «Спешите делать добро».
Сейчас думаю: «Интересно, а что еще в этом сезоне будет? Что мне там предложат? Какой поворот опять?»
Папа единственный раз посмотрел мой спектакль, еще в институте. И после этого сказал: «Знаешь, когда курсантик хочет попасть, он долго держит оружие, у него начинают руки трястись, и он обязательно промажет. А если резко вскидывать, то тогда в десятку попадаешь». Это он мне сказал по поводу актерского мастерства. И я часто вспоминаю эти слова.
Так что, может быть, как-нибудь вскину ружье, выстрелю и попаду в цель!
Беседовала Нелли Скогорева
