Полная версия сайта

Ольга Тумайкина. Я не кукла

На банкете Андрей бросил реплику: «Чтобы у Тумайкиной все получалось, есть простой способ: ее надо бить, бить и бить».

На лестничной площадке мерцала тусклая лампочка. «Ты знаешь, в чем виновата?» — спросил Андрей. «Виновата? Я?..» Он шагнул вперед и резко ударил меня в грудь. От неожиданности я потеряла равновесие и, пытаясь ухватиться за перила, полетела с лестницы...

Как ничего не сломала — не знаю. Но ударилась сильно. Увидев спускающегося Андрея, забилась в угол.

— Ну, вспомнила?

— Послушай, я ни в чем перед тобой не виновата, ни в чем... Что ты делаешь?!

Андрей поднял меня на ноги и опять швырнул вниз.

— Осталось семь этажей. Будешь признаваться или еще полетаем?

— Андрюша, ну правда, я ни в чем...

Бондарь волоком тащил меня до первого этажа. Была глубокая ночь, но соседи не могли не слышать шума. Ни­кто не открыл дверь, не попытался выяснить, что происходит, помочь. Ни один. Такие уж люди в Москве. Кричи не кричи — никому дела нет. Все заняты только собой.

На первом этаже Андрей втолкнул меня в лифт и нажал нашу цифру — восемь.

До шести лет я жила в глухой деревне, где электричество появилось только в конце семидесятых

Кажется, все...

Я осмотрела себя: ногти обломаны, вся в грязи и ссадинах. Нужно срочно в ванную. Но Андрей вышел ко мне с мотком веревки: «Ты куда это, дорогуша? Нет-нет. Пойдем-ка вниз — я с тобой еще не закончил».

Воля моя была полностью подавлена, я молча побрела за ним. Помню эту ночь очень хорошо, будто вчера... Фонари горели, на дороге оказалась лужа, очень большая, я прямо через нее и пошла. И вдруг вижу — идет человек. Хочу сказать: «Помогите» — и не могу. Понимаю, что надо плакать, кричать, а меня трясет, но ни звука выдавить из себя не получается.

Только когда мы вошли в лес, у меня началась истерика.

Бондарь говорит: «Ладно, на сегодня хватит, пойдем домой».

Он удовлетворен: ему опять удалось «выбить из-под меня табуретку»...

Впервые я услышала от него эту фразу еще в Щукинском училище.

Мы вместе поступали, читали в одной десятке, потом оба жили в общежитии — он тоже приезжий. Только я из Красноярска, а Бондарь из Белоруссии.

Я сразу в Андрея влюбилась, как только его увидела. И сама ему призналась. Андрей слушал молча, но смотрел заинтересованно. И я решилась его поцеловать. Едва коснулась губ, сердце забилось часто-часто и ноги вдруг ослабели. Андрей засмеялся, но совсем необидно. Мы стали встречаться.

Я так его любила — даже в груди горело. Любовалась каждым движением: как красиво сидит, ест, спит.

Андрей обладал каким-то гипнотическим умением воздействовать на людей. И я оказалась в полном ему подчинении. Он обращался со мной, словно я не живой человек, а кукла, послушная каждому его движению. Андрея очень раздражала моя основательность, долготерпение. И он постоянно меня провоцировал, доводил до слез. Поставит на людях в неловкое положение и смотрит: как же я буду выкручиваться? Или обнимет, я к нему вся потянусь, а он вдруг сожмет так, что кости хрустят. Поцелует нежно — и тут же вопьется в шею, даже не поймешь: то ли поцелуй это, то ли укус. Я кричу:

— Мне больно!

А он улыбается:

— Ты, Тумайкина, когда пугаешься — такая красивая. Из-под тебя надо каждый день выбивать табуретку.

А то ты какая-то слишком довольная.

Спрашиваю:

— При чем тут табуретка?

И Андрей рассказал, что как-то, еще студентом белорусского института культуры, он познакомился в общежитии ЛГИТМиКа с местным гуру по фамилии Завадский. Тот учился на режиссерском и был старше всех остальных студентов. Увлекался религией, философией. В одной комнате с ним жил восемнадцатилетний парнишка — первокурсник. У него была безответная любовь, и однажды Завадский, вернувшись с занятий, застал такую картину: в центре комнаты стоит табуретка, а на ней первокурсник — с накинутой на шею петлей.

Что бы сделал любой нормальный человек?

Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или