Подготовка у меня была прекрасной, я несколько лет посещала Пушкинскую школу, отправлялась в этнографические экспедиции, собирала старинные игры и обряды, вроде Шурика из «Кавказской пленницы». Поэтому на экзамене отвечала бойко, пела звонко, играла на аккордеоне и фортепиано без ошибок и с душой. В общем, была на все сто уверена в успехе. Но мне поставили «четверку» — за природные данные, «тройку» — за вокал и «тройку» — за владение инструментом. Попросту завалили.
— Ну что ты так переживаешь? — успокаивала мама. — Если сдашь на «пятерку» сольфеджио — непременно наберешь проходной балл.
— Нет, больше туда не пойду, — решительно заявила я.
От обиды закурила первую сигарету.
«Ах, вам не нравится мой голос, — говорило во мне детское чувство мести, — так пусть же он пропадает!» Голос, конечно, не пропал, но сегодня он не тот, что раньше...
Профессиональным музыкантом я не стала, поступила в Щукинское училище. Но после идеи Глеба Анатольевича сделать музыканта из Анастасии я так воодушевилась, что немедленно обзвонила друзей и нашла коллекционера, у которого имелся инструмент начала двадцатого века. Его и в руки-то взять без трепета было страшно, но тот человек согласился доверить мне музейную вещь и даже дал несколько уроков игры на саксофоне. Радостная прибежала на очередную репетицию.
— Глеб Анатольевич, я готова сыграть на саксофоне, нашла старинный инструмент, договорилась с владельцем: он предоставит его на съемки.
— Ты знаешь, — сказал мастер протяжно и вздохнул, — все-таки это слишком, не могла она играть на саксофоне...
Так что поехала я на съемки без инструмента. Тобольск и Екатеринбург, куда была сослана царская семья, снимали в Праге на киностудии «Баррандов». В первый же день всех нас, играющих Великих княжон, обрили наголо, это требовалось по сюжету. И режиссеру так понравились наши головы (это было реально красиво), что он тут же решил: всю картину мы будем ходить лысыми. Парики надели лишь в сценах в Царском Селе, которые снимали в последнюю очередь, но фильм начинается именно с них.
Наша чудесная художница по гриму, старейший сотрудник «Ленфильма» Ольга Максимовна Смирнова потом подарила нам парики на память. Мой хранится дома до сих пор.
Но сильнейшее впечатление на меня произвела не только работа над ролью, но и сами съемки. Глеб Анатольевич, если ему что-то не нравилось, подходил и делал замечание почти шепотом. Со стороны казалось: он от всего отстранился, тихо сидит в углу, тем не менее все подчинялось его воле. Нет, он мог быть очень жестким и говорить обидные вещи, но проявления истерики, злости, скандальности — это не про него. Иногда я даже не слышала команды «Мотор! Камера!» и просто продолжала играть этюд, а потом вдруг раздавалось: «Снято!» Как-то все там было удивительно для меня.
![С режиссером Александром Миттой на съемках фильма «Граница. Таежный роман»](http://cdn.7days.ru/pic/186/6847B2AD4D8E7FAC44257B36003090B0/52459.jpg)
После Панфилова тяжело сниматься у других режиссеров. Да и отношения на съемках возникли почти родственные, теплые. Мы — четыре юных симпатичных актрисы, все мужчины съемочной группы постоянно оказывали нам внимание, опекали, водили в рестораны, говорили комплименты. В выходной любили просто погулять по Праге вместе или устраивали посиделки у кого-то в номере. Сколько всего прекрасного было тогда!
У нашего любимейшего оператора Миши Аграновича группа состояла из людей почтенного возраста, которые относились к нам по-отечески. По утрам, провозя мимо гримерной свою операторскую тележку, они останавливались и шутливо говорили: «Карета подана!» С радостью впрыгивала в нее, и меня важно везли в павильон.