Полная версия сайта

Самое откровенное интервью Дмитрия Хворостовского

В беседе с журналистом издания «Итоги» знаменитый баритон рассказал, кем он был на самом деле.

Дмитрий Хворостовский. 1990 год

Еще я без конца участвовал в драках. Это началось в детском садике. Вернулся после лета, а меня уже ждали. И явно не с лучшими намерениями. Спасибо папе: он словно предчувствовал подобное развитие событий и научил меня правильно бить, жестко фиксируя кулак, хотя сам ни разу в жизни не тронул ни одного человека. Словом, я пришел в детсад и на глазах у честной публики поочередно вырубил обидчиков, отправил их в нокдаун. Воспитательница в качестве наказания поставила меня в угол, но я чувствовал себя победителем. С тех пор пацаны предпочитали лишний раз со мной не связываться…

Не забуду и первый день в школе. По случаю торжества бабушка нарядила меня как именинника, даже раздобыла где-то форменный пиджак с фуражкой и в таком виде отправила на уроки. А я тогда только-только начал носить очки, выписанные окулистом из-за катастрофически слабого зрения. Не успел зайти в класс, как кто-то из пацанов обозвал меня четырехглазым — и моментально получил по рогам. Тут же началась потасовка, плачевно закончившаяся для моей экипировки. Пиджак и фуражка были разодраны в клочья. В итоге меня насильно усадили за первую парту, откуда можно было хотя бы что-то различать на доске, но я принципиально отказался там сидеть и перебрался на камчатку, откуда не видел ничего, поскольку очки тоже категорически отверг. В общем, мое детство запросто могло пройти в сплошных мучениях и боях. При том что я человек по натуре мирный и отнюдь не воинственный. К счастью, в семь лет меня отвели в музыкальную школу, и это стало настоящим спасением.

Музыку я всегда очень любил, обладал прекрасной памятью, великолепным слухом и, видимо, неплохим пианистическим аппаратом, но первая учительница почему-то сильно гнобила меня, держала в черном теле, а я был мальчиком нежным и трепетным. По сути, она напрочь отбила желание играть. Лишь через несколько лет в педагогическом училище я попал в руки к молодой преподавательнице, которая сказала, что у меня отличные данные для игры на фортепиано. Этого оказалось достаточно, чтобы я начал усиленно заниматься и вскоре победил на местном конкурсе исполнителей, стал его лауреатом. Слова поддержки произвели со мной магическое действие! Впрочем, похвала важна для любого ребенка, а родители не слишком баловали меня этим в детстве. Да и сейчас скупятся, редко хвалят. Не говорю, хорошо это или плохо — они выбрали такой стиль общения. В нашей семье не принято говорить высокопарных и громких слов, но я прекрасно знаю, что родители всегда были и остаются моими верными союзниками и единомышленниками.

Когда они познакомились, мама училась в медицинском институте Красноярска, а папа там же, но в технологическом. Первая их встреча случилась на каком-то межвузовском вечере, где отец играл на рояле, а мама пела. Тогда это было модно. Думаю, родители надеялись, что любовь к музыке достанется мне по наследству, но я родился семимесячным, поначалу у меня не смыкались пальчики. Особенно негибким оказался большой. Впервые увидев его, папа заплакал… Должно быть, решил, что я никогда не смогу играть на фортепиано. Но мама продолжала делать разрабатывающий суставы массаж, ставила какие-то сложные компрессы и в итоге победила, добилась своего: подвижность кистей и пальцев вернулась. Про таких, как я, американцы говорят: сэвайвер — выкарабкивающийся, цепляющийся за жизнь…

Зато в юности родители хлебнули со мной прилично. Из пай-мальчика годам к пятнадцати я превратился в своенравного и упрямого подростка. Пару лет пел в рок-группе, даже недолго подрабатывал в ресторане, чем приводил в ужас отца, тщетно взывавшего к моему разуму и чувствам. В итоге я заявил родителям, что устал от их опеки и уезжаю на БАМ. Тогда папа взял меня за руку и отвел на дирижерско-хоровое отделение Красноярского педучилища, куда брали, извините, всех, кто в штанах. Там исторически было мало мальчиков… Раз поступил, надо учиться. На занятиях мы часто и подолгу занимались вокалом, каждый день по два-три часа пели в хоре, и буквально через несколько месяцев я заболел классическим пением. 

На протяжении следующего года эпизодически еще играл с какими-то рок-группами, но потом окончательно завязал, переключившись на серьезную музыку. За короткое время мой голос сказочно раскрылся и вырос. Без тени кокетства могу сказать, что во многих житейских ситуациях по-прежнему ощущаю себя смущенным провинциалом. Но только не на сцене. Там я бог и король. Почувствовал это рано, еще когда маленьким мальчиком пел для бабушкиных гостей, а они завороженно слушали. Помню, как переживали абитуриенты, поступавшие вместе со мной в Красноярский институт искусств. Они волновались, суетились, а я мысленно рисовал образы, которые собирался создать перед приемной комиссией. Уже тогда я пел Онегина, графа ди Луна, Елецкого, что выглядело неслыханной наглостью. У нас дома была прекрасная коллекция пластинок с записями лучших оперных певцов мира, собранная отцом. 


Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или