«У нас не было глянцевых журналов, и примером становилось кино. После премьеры фильма «Бабетта идет на войну» с Брижит Бардо все стали делать прически, как у нее, и назвали их «бабеттой». Когда появилась Таня Самойлова в фильме «Летят журавли» с фантастическими раскосыми глазами, все стали рисовать стрелки, как у нее. Когда я снялась с короткой стрижкой в картине «на Семи ветрах» и в «Тишине», под меня стали стричься».
— Лариса Анатольевна, до поступления во ВГИК вы были манекенщицей в Таллине. Это удивительно, ведь в то время советская девочка вряд ли мечтала стать моделью.
— Это счастливый случай. Я действительно об этом не мечтала. Я работала секретарем Министерства здравоохранения. В мои обязанности входило по утрам просматривать прессу. И как-то я открыла одну из свежих газет и увидела объявление, что открывается Дом моделей и объявлен конкурс манекенщиц. И я туда пошла. Вообще-то я мечтала стать актрисой и сразу после школы даже ездила в Ленинград поступать, но провалилась. Очень расстроилась, ведь ходила в театральный кружок, и почти все, кто там со мной занимался — и Володя Коренев, и Игорь Ясулович, и Виталий Коняев, и Лиля Малкина и другие, — успешно поступили на актерский... А я вернулась в Таллин и устроилась работать сначала на кондитерскую фабрику, потом на фармацевтическую, а потом в министерство. Поработать манекенщицей было интересно, я как будто бы роль играла...
— Какие требования предъявлялись к девочкам, которых отсматривали в Дом моделей?
— Важны были физические параметры. Нас обмеряли с ног до головы: длина ног, руки, талия (у меня 59 сантиметров), смотрели зубы. Ощущение было, как будто лошадей выбирали. Конечно, был важен рост. Мои 172 сантиметра для послевоенной девочки были идеальными. С каблуками выходило 180. Меня сначала взяли на подростковую одежду из-за мальчишеской фигуры — широких плеч, узкого таза и длинных ног. Я демонстрировала шортики, спортивные курточки, рубашечки с погончиками, юбочки со складочками. Но очень быстро, примерно через полгода, на меня уже стали шить вечерние туалеты.
Нас учили ходить по прямой линии, принимать позы в конце и держать каменное лицо. Я быстро все освоила, только не могла не улыбаться. Так меня и стали называть — «улыбающаяся манекенщица».
Сначала прекрасно совмещала две работы. Но потом о Доме моделей узнали и вызвали на ковер. Сказали, что секретарь министра здравоохранения не имеет права быть манекенщицей, ведь это практически то же самое, что быть девочкой с низкой социальной ответственностью. Меня заставили сделать выбор. И я сделала — послала в министерстве всех куда подальше! Подиум (тогда он назывался «язык») был для меня как сцена. Он находился высоко, примерно в метре от земли. И я для себя решила, что я в театре и играю роль! Это было потрясающее состояние!
Вообще, жизнь модели была какой-то совершенно прекрасной. Во-первых, я там все время носила наряды, о которых прежде и не мечтала. Мы с мамочкой жили очень скромно, одежды у меня никакой не было. Единственное нормальное платье я купила в классе седьмом, отработав уборщицей в железнодорожном депо во время летних каникул. В Таллине были очень хорошие комиссионные магазины, и я купила себе темно-зеленое с отливом платье с длинным рукавом. Я его очень берегла, оно же было одно. А в Доме моделей у меня были самые лучшие платья! И много! И каждое шили именно на меня. Примерки, конечно, были тяжелым испытанием. Мы стояли по 5—6 часов, и прямо на нас все шили, подгоняли. Но зато, когда начиналось дефиле, я была счастлива. Надевала вечерние туалеты и из Золушки в одно мгновение превращалась в принцессу. У меня есть журнал «Силуэт» 1959 года, где я сфотографирована для обложки в потрясающем платье из парчи, которое и сегодня актуально. Плечи у него были открыты, без бретелек. Когда показ уже завершался и я шла по ступенькам вверх на подиум, наступила на подол, платье сдернулось и музыканты, которые сидели в оркестре, увидели мою обнаженную грудь. К счастью, я стояла спиной к зрителям...
Иногда мы с Домом моделей ездили на показы одежды в Ленинград. Туда почему-то приходило много финнов. Они всегда нам с моей подружкой Ветой дарили больше всего цветов. Это было очень приятно, ведь обычно на дефиле цветы приносят знакомые, а тут посторонние мужчины приходили с роскошными розами и лилиями для нас.
А в Таллине ко мне на все дефиле ходил мой друг — моряк, капитан первого ранга, которого звали Рустам. Он все время фотографировал меня на подиуме. Был очень серьезный, на 12 лет старше. Он меня любил, сделал предложение, а я уехала поступать во ВГИК и поступила. Тогда Рустам перевелся в Москву, в штаб, чтобы быть рядом. Как-то пришел в институт, увидел, как мы общаемся, при встрече целуемся и обнимаемся, и его кровь (а он был наполовину армянин) вскипела. Он был возмущен таким вольным общением и поставил ультиматум: «Выбирай, или ВГИК, или замужество». И я сказала: «ВГИК!» Мы с ним разошлись, но не прекращали общаться, он мне звонил всю жизнь... Рустам меня очень любил и видел как-то особенно, у меня дома висит прекрасная фотография, которую он сделал в Таллине. Это не просто красивое фото, а потрясающий художественный портрет, где есть и внутреннее содержание, и характер, и какая-то особая энергия.
— Очень жаль, что вам поставили такое условие, ведь стать актрисой было вашей мечтой. Расскажите, пожалуйста, как вы все же поступили в театральный?
— Дорога с подиума во ВГИК была не прямой, она лежала через съемочную площадку. Дело в том, что рядом с Домом моделей находилась киностудия. Иногда ассистенты по актерам заходили на дефиле. Как-то на показ пришла Лейда Лайус, которая училась во ВГИКе на режиссуре. В Таллине она была на практике — работала на съемках фильма «Незваные гости» ассистенткой по актерам, подбирала массовку и исполнителей эпизодов. Я понравилась Лейде на показе, и она решила, что справлюсь и с эпизодической ролью джазовой певицы. Мне наклеили ресницы, сделали шикарную прическу, надели очень узкое платье в блестках с экстремальным разрезом до бедра, туфли на каблуке, длинные перчатки. Наряд лег идеально, я же манекенщица...
Лейда была фронтовичка, воевала, пришла во ВГИК, как Бондарчук и Ростоцкий. Она была очень душевной и заинтересовалась моей судьбой. У нее не было детей, и она прониклась ко мне практически материнскими чувствами. Выслушивала внимательно и успокаивала, когда я делилась своими переживаниями по поводу того, что так и не поступила в институт, чтобы выучиться на актрису. Но я совсем не ожидала, что она займется моей судьбой. Когда она узнала, что после первого семестра на курсе у Сергея Герасимова не хватает одной девочки, подошла к нему и сказала обо мне. Сергей Аполлинариевич сказал: «Пусть приезжает». Он пригласил меня на показ к себе домой. Если бы я поступала на общих основаниях, возможно, не прошла бы. Была очень зажата. Даже в домашней обстановке, где были только он и его жена Тамара Федоровна Макарова, у меня не очень-то получалось. Они отвлекались, спрашивали, что я умею делать. Почему-то Герасимов спросил: «А ты спортом занимаешься? Плавать умеешь?» А я очень боялась плавать, потому что тонула несколько раз в Балтийском море. Говорю: «Плавание у меня не очень, но зато я могу летать». Он удивился: «В каком смысле?!» — «Я инструктор ДОСААФ по планерному спорту».
Я занималась в клубе, летала на планере БРО-9. Туда ходили одни парни, я была единственной девочкой. Летали мы на одноместных планерах, рядом не было инструктора. Тебя в планере тащат за самолетом на высоту, а потом отцепляют, и ты дальше летишь в свободном полете. Когда совсем одна в воздухе, должна искать восходящие потоки. Там нет мотора, только ручка управления: вперед — опускаешься вниз, на себя — взмываешь ввысь, и еще можно лететь направо и налево. И вот, когда ты попадаешь на восходящий поток, тебя поднимает вверх, когда поток заканчивается, ты спускаешься. Это потрясающее состояние, потому что планер открыт, стекло только спереди, а сбоку его нет. Я все время чувствовала ветер и ощущала невероятную тишину наверху. Казалось, что лечу на собственных крыльях... Перед посадкой ручку нужно было нажимать от себя и спускаться все ниже, ниже, потом выравнивать планер и садиться, чтобы не было прыжков. Самый высший класс — плавно приземлиться. Мальчишки спускались медленно и осторожненько шли на посадку, а я уходила в пике и буквально за метр до посадочной полосы брала на себя ручку и совершала плавную посадку. Полковник, который был у нас главным, говорил: «Смотри, вот не успеешь выровнять ручку до земли — разобьешься». Он и ругал, и хвалил меня одновременно. Это ощущение полета осталось во мне как одно из самых счастливых в жизни...
Я так увлеченно рассказывала это Герасимову, но он совсем не впечатлился, а потом строго пробурчал: «У нас летать ты не будешь, придется научиться плавать и ходить на лыжах». До сих пор ненавижу лыжи! Но это мелочи. То, что меня взяли во ВГИК, было настоящим чудом. Иногда оглядываюсь назад и думаю: как же хорошо, что я попала в Дом моделей! Наверное, все-таки ангел-хранитель вел меня за руку и привел сначала на подиум, потом в кино, а потом и во ВГИК.
— Удача вам сопутствовала и дальше. На втором курсе вы снялись в фильме Ростоцкого «На семи ветрах» и объездили с ним многие страны. Первой была Франция и Каннский фестиваль. И вы произвели там огромное впечатление.
— Это был просто шум из-за твиста, который я станцевала на вечеринке... Перед поездкой очень волновалась, в том числе и по поводу нарядов. Написала в таллинский Дом моделей. И представляете, оттуда мне абсолютно бесплатно прислали два очень красивых платья, у них же сохранились мои мерки. Еще Исаак Затирка, лучший портной студии Горького, пошил мне шортики и курточку с погончиками, под впечатлением от рассказов о таллинском Доме моделей. Я ведь именно с таких моделей там начинала... В нашей делегации были пять режиссеров — Герасимов, Райзман, Чухрай, Ростоцкий, Кулиджанов. И все в одинаковых костюмах от Затирки. Когда они их надевали — цвета маренго и одного фасона, — выглядели как небольшой отряд в форме на службе. А по отдельности мужчины смотрелись роскошно.
В делегации от СССР были только две девочки — я и Инна Гулая. У Инны было совсем плохо с нарядами, и помочь ей в этом вопросе решила Надежда Ходасевич-Леже, жена знаменитого художника, персона удивительная и целеустремленная. Надежда сама была художницей и ученицей Малевича. Она училась живописи в Смоленске, продолжила в Варшаве и завершила в Париже. Еще в юности ей очень нравился французский художник Фернан Леже, она хотела за него выйти замуж и поставила перед собой эту цель. В Париже открыла свою лавочку, где продавала батистовые платочки. Постепенно стала знакомиться с художниками и вышла замуж за друга Леже. Он ее познакомил с самим Леже, и она все-таки стала его женой... А когда Леже умер, Надежда спокойно вернулась к первому мужу. И уже вместе с ним они основали музей Фернана Леже недалеко от Канн. Надежда нас туда приглашала. Она очень скучала по родине и бесконечно болтала, наслаждаясь возможностью говорить на родном языке. От широты чувств она решила купить нам с Инной платья на красную дорожку. У меня было кружевное, на шелковой подкладке цвета перванж. Это такой сложный жемчужный серо-голубой оттенок. Оно было простым — вырез лодочкой, длина до середины колена. Вроде бы ничего особенного, но про него писали в журнале «Пари матч» под фото: «Платье, достойное Мэрилин Монро». На фото я танцевала твист.
— Где вы ему научились?
— Во ВГИКе училось много иностранцев, на режиссерском курсе у Михаила Ромма был один темнокожий парень из Парижа. Звали его Коста Диани. Когда он узнал, что я еду в Канны, сказал: «Во Франции все танцуют твист. Давай научу!» Он был прекрасным учителем. Вообще, в то время твист на Западе был в моде, но у нас запрещен, и, когда мы в общаге включали эту музыку, нам вырубали электричество. Именно поэтому я отказалась идти танцевать, когда на фестивале меня пригласил американский журналист. Но Сергей Аполлинариевич Герасимов, увидев это, сказал: «Иди и танцуй, советская артистка должна уметь все!» Меня сфотографировали, на следующий день опубликовали в «Пари матч». Думаю, это была провокация. Журналист ко мне два или три дня приставал, причем не просто, а чтобы я станцевала твист на столе в русских панталонах. И я знаю, откуда такая просьба. Чуть раньше у нас случился скандал, связанный с Ивом Монтаном. Он приехал на Московский кинофестиваль, в свободное время прошелся по магазинам и был буквально в шоке от женского белья. Его впечатлили жуткие сатиновые лифчики с конусообразными чашками, как парашюты, длинные штаны на резинках с начесом, ужасных цветов. Это все женщины носили зимой в морозы. И он накупил целый чемодан белья, а в Париже сделал выставку на тему, в чем ходят русские женщины... Уверена, журналист в Каннах бегал за мной с такими странными просьбами про панталоны именно по этой причине — хотел сделать сенсационный кадр. Этого он не добился, но для скандала, как оказалось, было достаточно, чтобы я просто станцевала твист. Панталоны и пляски на столе не понадобились...
Когда я вернулась в Москву, в Министерстве культуры на столе у Фурцевой уже лежал журнал «Пари матч» со статьей «Сладкая жизнь советской студентки». Екатерина Фурцева на меня разозлилась и распорядилась вычеркнуть из всех списков фестивальных делегаций. Ближайшая поездка планировалась в Карловы Вары. Туда должны были ехать мы с Ростоцким. Станислав Иосифович, когда увидел, что моя фамилия исчезла из списка, пошел в министерство разбираться: «Почему не едет главная героиня моего фильма?» Ему сказали, мол, плохо вела себя в Каннах. Ростоцкому чиновников не удалось переубедить. Дело не сдвинулось с мертвой точки, пока за меня перед Фурцевой не заступился сам Герасимов: «Это я заставил ее танцевать!»
— Какие страсти кипели в начале вашего пути!.. Интересно, то, что вы были манекенщицей, как-то влияло на вашу актерскую карьеру?
— Я бы не разделяла карьеру и жизнь, у актеров это сообщающиеся сосуды. Я была манекенщицей всего полтора года, и это абсолютно точно наложило отпечаток на всю мою жизнь. Это долгий разговор. Но если говорить исключительно о практической пользе, у меня, безусловно, остался вкус, который был привит в Доме моделей. Я никогда не гналась за тем, что сейчас называется трендами, не хватала новинки. Выбирала только то, что идет. Например, когда появились мини, я их не носила из-за полноватых ног, хотя во ВГИКе в какой-то момент буквально все стали бегать в коротеньких юбочках. В каком-то английском журнале я прочитала интервью с известной актрисой, и на вопрос: «Как вы относитесь к мини?» — она ответила: «Хорошо! Но женщина, которая хочет надеть мини, прежде, чем выйти на улицу, должна посмотреть на себя в зеркало». Я хорошо это запомнила. Примерила мини, посмотрела в зеркало и поняла: «Не мое».
— А что ваше?
— Брюки! Я все время в них хожу. Это немцы мне привили такой вкус. Я снималась в ГДР с 1965 года пять лет практически без перерыва. Когда только туда приехала, в Берлине все носили эластичные брюки из нейлона со штрипками. Их называли «сласты», у нас их еще не было. Мне они страшно нравились, потому что идеально обтягивали ноги. Я сразу купила несколько. Одни были светло-бежевые, и, когда я их надевала, народ оглядывался, людям казалось, что я голая. А двое — темные. И вот одну пару у меня практически отобрал Владимир Высоцкий.
— Для чего ему женские брюки?
— Ну по ним не было видно, женские или мужские. История была такая. Параллельно с работой в Германии я иногда снималась на родине. Когда предложили съемки в фильме «Вертикаль», была этому страшно рада. Помню, как тащила из Берлина в Кабардино-Балкарию на площадку целый ящик немецкого пива. Осуществить это было сложно — я летела туда с пересадками, а потом добиралась на перекладных. Так мне хотелось наших ребят угостить! Все были рады и пиво оценили. А Володя Высоцкий увидел эти модные «сласты» и оценил еще и их. Он буквально не отставал от меня, уговаривал, чтобы я их отдала. Ему не хотелось сниматься в обычных трениках с пузырями на коленках. В итоге он меня, можно сказать, раздел. А еще отобрал и мой свитер грубой вязки, правда, не для фильма. Он вообще был пижон и модник, ему было важно хорошо выглядеть. А мне было не жалко, брюки я еще могла привезти из Германии, а свитер — связать за один день. Тогда все были влюблены в Хемингуэя и во многих квартирах висели его портреты, где он в свитере грубой английской вязки. Так и родилась мода на такие свитера. Их вязали на круговых спицах из толстой шерсти. Особенно славилась немецкая. Я покупала ее в Берлине и могла связать модный свитер буквально за день. А еще умела шить. Как-то сшила целый джинсовый костюм — брюки клеш и приталенный жакет. Мое увлечение шитьем и вязанием шло не от большой любви к этому делу, а из необходимости. В стране не было ничего. Шили и вязали все, в том числе и актрисы. Вспомните Люсю Гурченко, она всегда была самой модной, при этом все шила себе сама. Не отставала и Алла Ларионова. Она потрясающе расшивала вещи. У нее был чудный черный костюм — блузон с прозрачными рукавами, как пиджачок, расшитый блестками, и легкая юбка с бисером на подоле. Смотрелось все фантастически красиво. Буквально работа от-кутюр. Когда она ушла из жизни, ее дочка Аленка передала мне сшитые ею самой красные шелковые брюки.
— Неужели даже народные артистки не могли куда-то пойти и купить себе наряд?
— В ГУМе существовала двухсотая секция, где продавалось все, что хочешь, — дубленки, сапоги, туфли. Там одевались в основном партийные боссы и их жены. Актрисы туда попадали только самые народные СССР. Я знаю, что там обслуживались Смирнова, Ладынина, Хитяева. Однажды мне повезло, я попала в молдавский филиал двухсотой секции, когда мы с программой «Товарищ кино» приехали в Кишинев. Жена первого секретаря местного ЦК партии Бодюла очень хорошо относилась к актрисам и повела нас туда. Я просто обалдела. Это была пещера Аладдина! Там было полно фирменных вещей...
Сейчас многие тоскуют по тому времени, но это ностальгия по молодости. Мы радостно ходили на демонстрации, ездили на БАМ и были воодушевлены. Но с другой стороны, если говорить о женщинах, не было ни нормального белья, ни сапог, ни косметики. Я даже помню времена, когда черной ваксой для сапог красили ресницы! Мы радовались туши «Ленинградская» в картонных коробочках. Если она попадала в глаза, щипало так, что все срочно нужно было смывать. Ресницы от нее слипались, и их приходилось разделять обычной швейной иголкой.
— Какие во времена вашей молодости были идеалы красоты?
— У нас не было глянцевых журналов, и примером становилось кино. После премьеры фильма «Бабетта идет на войну» с Брижит Бардо все стали делать прически, как у нее, и назвали их «бабеттой». Когда появилась Таня Самойлова в фильме «Летят журавли» с фантастическими раскосыми глазами, все стали рисовать стрелки, как у нее. Когда я снялась с короткой стрижкой в картине «На семи ветрах» и в «Тишине», под меня стали стричься.
— Неудивительно, что вам подражали, вы ведь невероятная красавица!
— Вы преувеличиваете. У меня есть недостатки. Я все время то поправлялась, то худела. Спасали диеты. У меня и у Аллочки Ларионовой была одна на двоих. Когда мы ездили на гастроли, все уже знали: «Лужина с Ларионовой сейчас будут на диету садиться». Она была рассчитана на четыре дня. Первый день — отварная курица и чай без сахара. Второй — творог с кефиром. Третий — отварной рис. Четвертый — сухое вино и сыр. И мы его ждали как праздника. Разрешены были бокал вина и 100 граммов сыра, но мы выпивали по бутылочке. Но даже эти нарушения не мешали спокойно сбросить три килограмма. А еще после тусовок и вечерних мероприятий мы пили на ночь сильное мочегонное. Многие артистки подорвали здоровье этими таблетками.
— А как вы ухаживали за собой при минимуме возможностей?
— Тамара Федоровна Макарова в институте учила всех девочек ночью подвязывать бинтом подбородок. Она каждую ночь это делала. И однажды я это увидела лично. Мы были в Иране, я зашла в спальню, а она лежала там с перевязанным лбом и подбородком — как мумия. Многие девочки это практиковали, заменив бинты на платки. Я так не делала, и, думаю, зря. Но в свое время взяла себе за правило замораживать воду с ромашкой и другими травами и утром протирать лицо кубиками льда. Протирания льдом я впервые увидела у легендарной Руфины Дмитриевны Нифонтовой, когда мы на две недели поехали на гастроли в Магадан. Заселяясь в гостиницу, она взяла мыльницу, налила в нее воду и просила горничную положить в морозилку. У нас в номерах холодильников не было. Еще Нифонтова покупала для лица сметану. Утром вставала, льдом протирала лицо, потом намазывалась сметаной. Вечером проделывала то же самое. Руфина Нифонтова вообще была мастером по уходу за собой. Делала какую-то маску из странного темно-зеленого, как водоросли, вещества. Это я уже в Москве увидела. Актрисы часто ходили в баню при бассейне «Москва», когда он еще был на месте храма Христа Спасителя. Мы сидели, парились, сплетничали о романах, делились, кто какую кофточку купил... Но когда заходила Нифонтова в этой темно-зеленой, почти черной маске, такая величественная и похожая на сфинкса, и громовым голосом командовала: «Мол-ча-ать!» — все замолкали.
— Но кроме доморощенных способов в СССР была развита и пластическая хирургия. На Калининском находился Институт красоты, и пластические операции там делали Вера Орлова, Инна Макарова, Екатерина Фурцева.
— Многие ходили к хирургу Александру Шмелеву. Он оперировал Мордюкову, Смирнову, Ладынину и других. Но я все это пропустила. Дико боялась. Да у меня и денег таких не было. Как-то на встрече со зрителями Орлову спросили, как она так хорошо выглядит, и она ответила: «Деточка, это очень дорого стоит», — не вдаваясь в подробности... Нонна Мордюкова сделала на Калининском круговую подтяжку и никогда не скрывала этого. Рассказывая о пластике, она шутила: «Вот, видите родинка у меня на подбородке, а раньше она была тут», — и показала в область живота! Я знаю, Татьяна Конюхова что-то делала в этой клинике. А вот Людмила Хитяева не делала ничего. У нее свой способ: с молодости спит на спине и роскошно выглядит. Она и меня так спать научила.
— Лариса Анатольевна, вы и сейчас прекрасно выглядите. В чем главный секрет?
— Важно внутреннее состояние. Когда впадаешь в депрессию — мгновенно стареешь, как только немножечко встряхиваешься, улыбаешься — становишься моложе. И еще важно, когда ты нужен. У меня творческие встречи, фестивали, концертные программы. Я за прошлое лето 28 городов проехала с программой «Товарищ кино». А вот из спектаклей пока остался один «Александр III». Надеюсь, будет что-то еще и это еще не финал...
— Не финал. Зрители вас обожают...
— Я это чувствую. Жаль, что сегодня писем почти никто не пишет. В основном эсэмэски. Но иногда мы видимся, они приходят ко мне на встречи, подходят, целуют руки, становится неловко. Пытаются дотронуться, сфотографироваться.
— У вас и среди знаменитых коллег есть поклонники. Максим Аверин даже стихи вам посвятил, он вас очень любит.
— Мне очень приятно. Тоже его люблю.
Беседовала Наталья Николайчик
