Полная версия сайта

Юрий Назаров: «Я на экран не рвался, был готов работать хоть грузчиком»

В юности как-то записал в дневнике: «Охота человеком стать!» Эта охота не перегорала никогда — ни в мальчишеские годы, ни потом.

Среда была, в шесть утра по радио объявили: «Победа!» Что началось! Все вскочили. Мать в одной рубашке, бабка — завернутая в одеяло. Я высунулся в окно — рань, никого. Ору: «Война кончилась!» Потом взрослые ушли на работу. Электростанция — на левом берегу Оби, дом наш — на правом. Пригородный поезд, который возил народ туда-сюда, все почему-то называли «передача». Весь день брат Боря высматривал его в окно. Я как на иголках: ну когда же родители вернутся? Чуть заслышу с улицы шум:

— Борь, передача идет?

— Не, это отломитый паровоз, — отвечает Боря, так он называл паровоз без состава.

Я не выдержал, побежал на улицу и гулял один по ликующему Новосибирску. Мать вернулась: «Боря, где Юра?» А Юра до часу ночи праздновал победу! Досталось мне тогда. Все переволновались.

Боря родился в 1942-м, уже год шла война, еще год оставался до диагноза отца. Тыл существовал ради фронта. Кормежки — никакой. А младенец должен получать хоть что-то, иначе — беда. И Боря наш в десять месяцев тяжко, казалось, безнадежно заболел. Мать как универсальный донор перекачала ему всю свою кровь — бесполезно. Баба Настя отчаянно боролась за Борю, но какие у нее были средства тогда против обессиливающей голодухи? Уморились все мальчонку спасать.

Я получил распределение в театр «Красный факел». Но уже при вручении диплома меня «перехватил» кинематограф. Кадр из фильма «Последние залпы»

Угасал на глазах. Но выжил. Тетя Люба, сестра бабы Насти, эвакуированная из Москвы, изо дня в день носила его на физиотерапию в горбольницу. И выходила. После войны бабка Настя обняла мою мать и с сердцем сказала:

— Маринка, а ведь вырастили ребят!

Боря стал заслуженным артистом, певцом, спортсменом-разрядником. Но война оставила свой след: росточка он маленького, мне по плечо.

Еще дважды в восьмилетнем возрасте переживал я липкий страх, хуже которого ничего не припомню. Первый — когда объявили новую войну — Японии. И второй, когда в мои худющие от голода руки попал шикарный глянцевый сытый американский журнал с фотографией атомного гриба над Хиросимой… И все-таки я люблю бесштанное, нищее время своей молодости.

Было оно разумное, ясное. И сплоченность людская была, и цели большие.

С новосибирской левобережной школой № 73 Ленинского района мы ровесники. Друзья-однокашники в жизни состоялись: Валя Каган и Эрик Малыгин стали докторами наук, а Витя Лихоносов — известный писатель.

Врезалось в память, как мы с матерью в феврале 1946-го переезжали в дом на левом берегу Оби. Грузовик утонул в снежных заносах, пришлось разгружаться прямо в степи. Сняли шкаф, диван, стол. И черное старинное пианино с подсвечниками. Мать всю нашу нехитрую мебель на санках как-то перевезла. А вот пианино долго стояло в метели посреди степи.

Это пианино — мой крест. С нотной тетрадью в папочке я был вынужден таскаться в музыкальный класс — так хотела мать.

А я хотел заниматься более полезными вещами. Гонять «коробочку», к примеру. Так мальчишки называли замерзший конский навоз. Или кататься с горы. В новом дворе из толпы ребятишек Эрьку я выделил именно на горке: он так продуманно съезжал на пятой точке, будто проводил эксперимент по заданной траектории движения. Я попросился в Эрькин класс. Мы стали не разлей вода друзьями, десятиминутное расстояние от школы до дома каждый день одолевали в полтора часа. А в третьем классе Эрьку по настоянию его матери перевели в параллель. Ее смущало, что я виртуозно овладел языком русского мата и делился познаниями со своим ученым другом.

Потом я в музыкальной школе подружился с Валькой Каганом.

Подпишись на канал 7Дней.ru

Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или