Полная версия сайта

Валентина Талызина: На краю бездны

Галина Петровна как-то даже сказала: «Валя, выходи замуж за Виктюка». Я говорю: «Он же… ведь…»

И в конце концов полетела вниз... Мальчишки не решились меня преследовать. А я катилась, как самый несчастный в мире шар, и думала, что мне нипочем не выбраться из этой снежной пропасти. Жуткое чувство, когда ты не можешь встать на ноги, а бездна под тобой расползается, угрожая проглотить целиком… Наверх ползла, как собачка, глотая слезы и кое-как разжимая оцепеневшие пальцы. Зима в Сибири строгая, а я была всего лишь маленькой девочкой… Перед глазами, как в калейдоскопе, крутились красавица Софья Марковна, пишущая письма Татьяна Ларина и ухмыляющийся Васька Щербак, инициатор экзекуции надо мной. Как дошла до своего барака, не помню…

Из сплошного снежного кома, в который я превратилась, торчало только лицо.

«Боже мой! — вскрикнула мама. — Посмотрите! У нее же зрачки разные!». Действительно, один был обычным, маленьким, а другой раза в два больше. Видимо, от удара. Хотя боли как таковой я не чувствовала, только страх и унижение. Этого знакомства с бездной Ваське Щербаку я не простила, даже когда выросла. Помню, в классе все влюблялись, носились с рассказами о чувствах, а я ненавидела Щербака. Мне казалось, что более мерзкого существа и найти нельзя. Не зря ему досталась серая, «выстиранная» внешность — светло-зеленые глаза и абсолютно белые волосы.

…Я окончила первый курс театрального института и приехала домой на каникулы. Почти артистка — бомба для зерносовхоза! Нравы тогда были такими, что заскочить на минуточку мог кто угодно безо всякого приглашения, и люди приходили поглядеть на меня, как на диковину.

Вот и Васька появился. Сел в передний угол и смотрел на меня взглядом «ну и что из этой такое выросло, что ее в театральный приняли?» Помню, мы о чем-то даже разговаривали. Но и в тот момент я его ненавидела! Ничего из памяти не вытерлось: ни то, как они валтузили меня по снегу, ни то, как я летела в снежную ужасную бездну… В конце концов он сказал: «А я бы и не хотел поступить в этот театральный институт», на что я ответила: «А тебя бы никто и не принял»! Васька посидел еще минут пять и ушел. Больше я его никогда не видела.

Этот Васька Щербак добавил в мое сознание еще один пунктик в список, почему существ противоположного пола надо если не ненавидеть, то как следует опасаться. Мама каждый день подливала масла в этот опасный огонь, отказываясь называть моего отца Иллариона иначе, как «дурнородный Талызин».

Леня говорил, что я похожа на елочную игрушку: «Одно неосторожное движение — и ты упадешь, разлетишься вдребезги». 50-е годы

Смешно, но все прочие многочисленные папины женщины почему-то величали его Сережей. Видно, он так им представлялся, а зачем — бес его знает.

Отец окончил Промышленную академию в Москве и был эдаким продвинутым коммунистом. Постигая тонкости индустрии, крутил роман, кажется, с преподавательницей, пока мама растила меня в Омске. Но когда его назначили в Барановичи, папа Лоря все-таки вызвал маму. Может, преподша не захотела в Барановичи, а может, еще что… Мы с мамой поехали. Поселились у поляков — тогда это называлось «присоединенные земли». Коммунистов и комсомольцев коренное население ненавидело, но эмоции свои старалось не показывать.

Как мама узнала, что ее благоверный вертится на два фронта, не знаю. Мне еще пяти лет не было, когда обстановка в семье накалилась. Только одна картинка въелась в мозг: отец стоит на коленях и, пытаясь уцепиться за мамины ноги, почти кричит: «Ну сделай так, чтобы я не пошел к ней!» Мама чуть ли не ногой его оттолкнула и сказала: «Иди». И папа пошел к Зосе. Смазливенькая такая полячка, жена белого польского офицера. Мама, пухленькая открытая хохотушка, на ее фоне казалась простоватой. Кроме того, мама была моложе отца на десять лет, а Зося — на пятнадцать. И вот «дурнородный Талызин», получив «благословение» законной супруги, зажил и вовсе как придется. То там, то тут…

Шел 1941 год. Началась война.

Барановичи бомбили страшно. Немцы вот-вот должны были войти в городок…

Надо срочно уезжать, а отец как в воду канул. Кого он спасал? Зосю? Себя? Не знаю. Но точно не нас с мамой. И это было жутко. Мама металась по городу и никак не могла найти, на чем уехать.

Помню, было пять часов дня. Поляки все собрались в одной комнате возле радиоприемника и слушали речь Гитлера. Измученная поисками мама села и сказала: «Я остаюсь. Что вам будет, то и мне». Тогда поляки поднялись и сказали: «Нет, пани, нам с вами будет разное. Срочно уезжайте». Мама снова побежала на улицу. Через час-полтора раздобытая полуторка подъехала к дому. Мама схватила меня и небольшой чемоданчик с отрезом материала, кусками кожи и какой-то едой. Ей все кричали: «Быстрее, быстрее!» Полуторка набита до отказа. Город уже разбомблен, поезда не ходят… Мы ехали, я довольно спокойно и даже с любопытством разглядывала полыхающие огнем поля, трупы людей, попавших под бомбежку...

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или