«Я на сцену иду каждый раз и трясусь. Думаю: «Я вас боюсь, товарищи зрители, страшно мне с вами». Но они должны думать, что я уверена. И потом, людям нужно давать жизнь, эту энергию. Надо вытаскивать ее. Они все сидят, оторвавшись от своих соцсетей, а я им хочу сказать: «Смотри, жизнь-то какая вокруг! Встрепенись немножко!» Люди кишками живут. Мне надо их боль им же донести, показать, что у меня так же больно, как у них».
— Анна, зрители знают вас по роли обаятельной Нины из сериала «Склифосовский». Поклонники еще не называют этим именем?
— Сериал идет 13 лет. И зрители, и актеры уже постарели за это время. (Смеется.) Вы знаете, некоторых мегазвезд, которые живы и здоровы, а «иных уж нет, а те далече», запоминали по одной роли в большом кино. Тогда же не было такой сериальной жизни, как сейчас. А тут столько лет! Конечно, все привыкли. Ничего плохого в этом не вижу.
Но есть и другая сторона. Поверьте, Александр Викторович Збруев ненавидит, когда ему кто-нибудь из зала кричит: «Ганжа!» В этот момент он хочет уйти со сцены, понимаете? Великий, грандиозный артист, который после Ганжи сыграл миллион ролей. Это ведь говорит не об артисте, это говорит о людях, которые, наверное, редко ходят в театр. Мне же хотелось, чтобы роль Нины была поводом для заинтересованного зрителя прийти в театр и посмотреть мои работы.
Вот я играла недавно спектакль «Курьер» в ЦДР. Ввестись в готовую постановку мне предложил новый художественный руководитель нашего театра «Ленком» Владимир Николаевич Панков. Для меня это большая радость, спектакль мне очень нравится. Так вот после него ко мне подошла женщина и говорит: «Я не знала, что вы сегодня играете. Не ожидала вас увидеть в этом театре. А где еще вас посмотреть?» Я понимаю, что человеку интересно, человек ходит в театр. Вот это самое важное. Поэтому пусть хоть Нина из «Склифосовского» приводит людей в театр.
— А в жизни, когда приходится сталкиваться с медициной, вы пользуетесь этим экранным образом? Звоните кому надо при необходимости?
— Конечно, в сериале показана приукрашенная история. Хотелось бы, чтобы так все было устроено: ты пришел в медучреждение, и Нина водит тебя за руку, куда надо. Недавно был случай, мою старшую дочь забрали в «Склиф» с аппендицитом. Я, может быть, и вбежала бы туда и, конечно, просила бы помочь. Но после ковида там новые правила, не впускают никого из родственников. И вот я села и думаю: «А чего делать-то? Телефон у нее забрали, вещи забрали». Мы с мужем стали звонить в приемную. К телефону подходит такая, как я ее назвала, «Нина». Я говорю:
— Моя дочь без телефона, я не могу дозвониться! Как она будет со мной разговаривать? Как мне ответит?
И она мне спокойно и доброжелательно отвечает:
— Не волнуйтесь, все идет по плану. У девочки то-то и то-то, рядом с ней очень хорошие врачи.
Мне стали отвечать так же, как я, в общем-то, говорю многим людям в «Склифосовском». Это порадовало. Хотя нервы мои от этого не успокоились, честно говоря. (Смеется.) Я все равно стала звонить друзьям, чтобы они узнали подробности. Настя долго лежала в палате и ждала операции, мое материнское сердце разрывалось, но я понимала, что «Склиф» — это конвейер скорой помощи, надо ждать. И конечно, все закончилось хорошо.
Смешно, но мою младшую дочь несколько лет назад тоже увезли с аппендицитом, и тоже в «Склиф». У меня все вертится вокруг него. (Смеется.)
Возвращаясь к вашему вопросу — нет, никогда никуда не звонила. Но даже если бы я ворвалась в любую больницу, меня бы не узнали. (Смеется.) Я человек, без грима не сильно-то и узнаваемый. И еще я дико люблю меняться. Вот у меня сегодня спектакль «Женитьба». Выхожу там вообще без грима, такая пьянчужка.
В этой роли, кстати, меня вообще не всегда узнают. Я уже на сцене, а знакомые потом рассказывают: «Мы думаем: «Ну где Якунина-то?» Но по голосу меня не спутаешь ни с кем.
А медики, если все же узнают, ведут себя достаточно корректно, только улыбаются. Они вообще не показывают виду, что тебя узнали. Потому что для них то, что мы делаем, наверное, достаточно забавная история. Потому что они делом занимаются. Им некогда это все смотреть. Многие из них работают так же, как мы, артисты, — 24 часа.
— Анна, не стали ли вы заложницей этого образа? Вам предлагают в кино непохожие роли?
— Да, предлагают. Фигню в основном. (Смеется.) Правда, сейчас я снимаюсь в сериале для Пятого канала. Здесь не то что другой характер, я бы сказала, но другой образ. А характер, наверное, ближе к моему, к Нининому. Там 30 серий. Посмотрим, что получится.
За эти годы были интересные предложения, но роли не состоялись. Лет десять назад я пробовалась на Фаину Раневскую. Сначала был вариант, что ее станут играть несколько актрис в разном возрасте: молодая, 40-летняя и старая.
Я должна была играть 40-летнюю. У меня было несколько проб, и разговор со мной был уже предметный: «А если мы вам линзы сделаем?» Потом решили, что станет играть одна молодая актриса, не будет никаких возрастов. Так что я была близка на шаг от Раневской, жаль.
— Максим Аверин сказал, что вы «своим носом проткнули кинематограф». У вас был когда-нибудь комплекс по поводу вашей внешности?
— Естественно. А как может быть иначе, когда тебе бабушка и мама говорят: «Ну тебе бы носик подрезать». И ты живешь с этим всю жизнь! Мне постоянно говорили: «Ты не урод и не красавица. Сидишь где-то между, поэтому на героиню тебя утвердить нельзя, а на страшилку тоже вроде как нельзя». И вот я размышляла, как мне сделать так, чтобы я была уродом. Мой первый сериал был «Личная жизнь доктора Селивановой». Я думала: «Господи, что же мне с собой сделать, чтобы я была еще страшнее? Чтобы меня утвердили». И очки напялила, и что только с собой не сделала. (Смеется.) И оказалась уж такой смешной, что меня утвердили.
Сейчас думаю: «Дура! Зачем я так себя уродовала?» И камеры тогда жутко боялась. Теперь, конечно, очень изменилась, я уже совсем другой человек. Мне кажется, во всем. Мой муж говорит: «Мне жену подменили». Человек вообще со временем меняется. И меняет его, безусловно, внутреннее состояние.
Комплексов у меня сейчас нет, я человек абсолютно самодостаточный. В смысле моего женского «я» — нет, там все нормально. Я даже не задумываюсь об этом в жизни. Комплекс есть именно в профессии. (Смеется.) Потому что смотреть на себя на экране я не могу.
— Но вас недавно не утвердили на Бабу-ягу. Значит, внешне недотягиваете?
— Да сволочи! Я сказала: «Вы все меня обманули! Я думала, что все Бабы-яги будут мои. А вы, гады, меня не утвердили!» (Смеется.) Потом, правда, утвердили на Кикимору в сериале «Последний богатырь», и то с пластическим гримом. А Бабу-ягу сыграла красавица Елена Яковлева. Я даже ей сказала: «Лена, ну как же так? Это же я — Баба-яга! Это — мое!»
— И при всем этом я слышала, что вы репетируете кое-кого из красавиц мирового кино...
— Это, правда, не кино, а театральная работа, но да! Пригласили сыграть Марлен Дитрих. Мы пока в процессе работы с драматургическим материалом. Эта история в другом театре, но такие планы есть.
Вот, кстати, о комплексах. Марлен Дитрих была невероятной красоткой. Ее лицо было филигранно вылеплено — ей вырвали зубы, чтобы скулы были резче выражены, подправили нос, брови. Ей тщательно ставили свет, чтобы она выглядела безупречно. А она была вся в комплексах.
На старости лет закрыла свою комнату, никого к себе не пускала и вообще не вставала с кровати, чтобы никто ее не видел несовершенной, постаревшей. Умерла в одиночестве.
Конечно, мне это близко и очень интересно сыграть такой контраст. И дай бог, чтоб это получилось. А количество комплексов, видимо, вообще не зависит ни от внешности, ни от возраста.
— Играть возрастные роли вам тоже не впервой, например в спектакле «Ложь во спасение»...
— У меня нет ни одного комплекса, что я играю женщину 70+. Мне это нравится. У каждой роли есть пластика, есть тональность. Это всегда можно делать походкой, взглядом. Не надо рисовать морщины, чтобы не уподобляться ряженым. Для меня это уже вторая «бабушка». В нашем театре был спектакль «Последний поезд», где я практически без грима играла очень пожилую женщину. Зрители наверняка помнят ее в исполнении Раневской в известном спектакле «Дальше — тишина».
Возраст можно играть, не рисуя морщины, так же, как сексуальность — не показывая постель. В этом смысле для меня эталон, как играет «старуху» 80-летняя Хелен Миррен в фильме «Гангстерленд». Миррен и Пирс Броснан играют там любовную пару. В кадре они сидят в сауне, парятся. Она прикрыта махровым полотенцем. Зритель видит шею и грудь, испещренную морщинами. И по тому, как Миррен ходит, как курит, как говорит, как держит его, извините, за одно место, мы понимаем, что они только что из постели. Она любит, ее любят, он без нее сдохнет. И все, у меня вопросов не возникает: передо мной женщина, и до сих пор сексуальная. Она играет про секс. В Америке такое отношение к возрасту.
А у нас только и пишут в соцсетях: «Ой, старая, ой, шея старая, ой, нос у нее такой». У нас сейчас женщинам после пятидесяти вообще не пишут материала. В кино нам нечего играть — ни голым, ни одетым. (Смеется.)
— Анна, в театре вам посчастливилось стать наследницей некоторых ролей Инны Михайловны Чуриковой. Что вы чувствуете по этому поводу?
— В «Ленкоме» я играю спектакль «Все оплачено», где была занята Инна Михайловна.
А еще у меня роль в восстановленной постановке «Ложь во спасение», о которой мы сейчас говорили. Это одна из ее последних работ. Мы оставили весь рисунок, все мизансцены, но кое-что изменено под меня. Например, там есть танго, которое Инна Михайловна танцевала, когда была уже пожилым человеком. Поскольку я еще помоложе, соответственно, танцевать могу. И мы, конечно, немного переделали танго, так как я могу двигаться легче, чем Инна Михайловна. Я сохраняю намеком ее историю. Но это уже другая бабушка, это я.
В антрепризе мы с Авериным играем спектакль «Лев зимой». А здесь, в театре, эта пьеса шла под названием «Аквитанская львица», где тоже играла Инна Михайловна. Для меня она путеводная звезда. Когда я вводилась во «Все оплачено», ее костюмер, а сейчас уже это костюмер, который работает со мной, передала мне ее слова. Я не скажу их никогда и никому, кроме своих близких. И те слова, которые она мне сказала, до сих пор заставляют меня верить, что я имею право играть ее роли, потому что меня поддерживает эта ее оценка. Она в меня тогда поверила.
— Анна, а вы застали в «Ленкоме» Абдулова, Янковского, Броневого? С кем из этих глыб удалось поиграть?
— Это были такие большие актеры, что мне было ужасно страшно с ними. Особенно с Броневым, хотя я шестилетняя уже выходила с ним на сцену Театра на Малой Бронной. У Броневого был чудовищный характер.
Он в молодости играл Яичницу. А потом, уже будучи пожилым человеком, играл здесь того же Яичницу. И среди артистов ходила такая шутка, что «тогда был Броневой вкрутую, а сейчас всмятку». Потому что он играл с возрастным разбегом. Так вот когда я уже взрослой актрисой вышла на сцену в «Вишневом саде», играла Шарлотту. Там Марком Анатольевичем был построен такой рисунок, что на тексте Броневого Шарлотта танцует.
И это было очень страшно, потому что надо же было еще не помешать его тексту. При этом Марк Анатольевич поставил так, что героиня там громко исполняет некий дивертисмент. И вот как-то после спектакля звонит мне Марк Анатольевич. Он умел очень корректно сказать: «Анна Александровна, там попробуйте «утишить» это дело, потому что Леонид Сергеевич нервничает». (Смеется.) Естественно, потом пришлось петь это просто шепотом.
Но зато если ты получал его одобрение, это было грандиозно. Когда я пришла в этот театр, мы выпустили спектакль «Ва-банк». Это моя первая роль, Глафира Фирсовна, которая родилась с Марком Анатольевичем. Во время сдачи худсовету я удостоилась похвалы Броневого. И это было, конечно, просто невероятно. Он же был человек прямолинейный, поэтому, если бы не понравилось, летела бы так, что мама не горюй.
С Олегом Ивановичем Янковским я никогда не выходила на сцену. Однажды зашла за репертуаром в зону возле кабинета директора, где сидит секретарь. Там увидела Янковского с его трубкой.
Он говорит:
— Якунина.
Я в ответ:
— Здравствуйте.
— Подойдите ко мне.
— Что такое, Олег Иванович?
— Ничего, идите.
Я отошла, а он вдруг:
— Стойте.
— Что такое?
— Подойдите ко мне.
Я опять подхожу:
— Что? Простите, Олег Иваныч, что?
— Ничего, идите... Стойте.
— Господи, простите, вы что, издеваетесь надо мной?
— Нет. Просто мне нравится, как вы ходите туда-сюда, так красиво! Буду на вас смотреть. (Смеется.)
Они с Абдуловым очень любили посиделки, которых со временем становилось все меньше. И как-то мы сидели после какого-то праздника, они вдвоем, конечно, во главе. И Олег Иванович, опять попыхивая своей трубкой, говорит: «Якунина, а вы что? Давайте организуйте здесь эти капустники, вы же в этом знаете толк». Откуда он знал, что в «Сатириконе», откуда я пришла, были знаменитые капустники и я в них принимала участие? Такое у нас с ним было общение — в режиме доброго подкалывания.
А с Александром Гавриловичем мы подружились. И я до сих пор дружу с Юлей и благодарна ему за эту дружбу. Я думаю, что если бы сейчас он был с нами, то жизнь всех вокруг была бы еще насыщеннее и веселее. Он обладал настоящим талантом общения с людьми.
Когда у него родилась дочечка, я позвонила ему:
— Сан Гаврилович, я тебя поздравляю.
Он говорит:
— Ой, я такой счастливый!
А для меня счастьем было уже то, что я имела право ему позвонить.
Он ругал меня, что я очень неактивно репетирую, что нет во мне актерской наглости:
— Что ты сидишь? Встала, подняла попу, пошла.
Я репетировала с Еленой Юрьевной Шаниной в «Пролетая над гнездом кукушки». Это же народная артистка! А я только пришла. Говорю:
— Как это? Как я могу мешать ей или наглеть?
— Пойди, скажи, что тебе тоже нужен прогон.
У меня нет этого качества в принципе. Все думают, что я такая наглая, вся такая смелая, а это вообще не так. Я тогда только пришла в театр, и, думаю, не всем это было радостно. Мне 30 лет, тут все актрисы ждут роли, а тебя мастер приглашает из другого театра. Ну кому такое понравится?
Но это, как говорится, дела давно минувших дней. Поэтому поддержка таких мастеров была для меня очень ценна. Получала я ее и от Александра Викторовича Збруева. Он вообще моя любовь до сих пор. Закрытейший, при этом человек высокой и большой культуры, я бы сказала, терпения, разума, высоких требований к себе, много знающий и понимающий про театр. Александр Викторович ни разу не дал мне усомниться в моей компетенции, в том, что я ему ровня. Перед спектаклем он мне всегда говорил:
— Анька, ты будешь воображать?
Я отвечала:
— Буду! — в смысле, что буду хулиганить, импровизировать.
Это значит, спектакль пойдет. Это человек, оценка которого для меня очень важна.
— Вы пришли из «Сатирикона». Что такое сделали, что понравились Константину Аркадьевичу Райкину при поступлении?
— Я играла отрывок из спектакля «За двумя зайцами». Показ был очень долгим. И Райкин, видно, уже подустал, не все, наверное, ему нравилось. А я, ни на что не надеясь, думаю: «Ну ладно, все равно ничего не получится». Хотя мне все говорили, что буду работать в «Сатириконе». Я бывшая балетная девочка, это все ему, конечно, очень понравится и так далее и тому подобное. Вот вышла я на сцену, бухнулась и сказала: «Ой, господи, тоска-то какая!» Вдруг он засмеялся, и я поняла, что у нас любовь случилась тут же. И он меня взял, и это была моя жизнь 13 лет. Я его очень люблю, обожаю.
— Однако ушли к Марку Анатольевичу...
— Есть разные периоды жизни. У меня тогда, кажется, был сложный период. Я родила вторую дочь и как-то достаточно долго с ней засиделась, не играла ничего. Не каждая артистка согласится на такой простой. И тут напрашивался какой-то выход — и личностный, и профессиональный, надо было что-то менять.
И бог его знает, как бы сложилась моя история, если б в театр не пришел Марк Анатольевич. Осталась бы я в «Сатириконе», не осталась бы или сама ушла бы в другой театр? Все может быть, не знаю. Но в «Ленкоме» работали мои друзья Саша Лазарев и Сергей Вольтер, замдиректора театра. И Саша всегда в шутку говорил: «Анька, тебе пора к нам перебираться».
Дело в том, что Константин Аркадьевич очень любил Марка Анатольевича. И тот приходил к нам на все премьеры. И вот именно на ту премьеру «Доходного места» в «Сатириконе», в котором я играла Кукушкину, как раз пришел Марк Анатольевич. И я знаю, что Сан Саныч Лазарев ему в тот момент даже сказал: «Ой, там артистка такая хорошая играет. Приглядитесь».
И когда спектакль закончился, наша завлит в «Сатириконе» пришла и сказала: «Захаров спрашивал: «Как фамилия этой вашей Кукушкиной?» И через две недели звонит мне Сережа Вольтер: «Ты что спишь? Ты всю жизнь проспишь, тебя Захаров разыскивает».
Так я оказалась в «Ленкоме». Это был, конечно, болезненный переход, потому что нужно было объясняться с Константином Аркадьевичем, не остаться врагами. Я понимала: ни в коем случае! Для меня вообще не может стать врагом человек, которого боготворю: он мой первый мастер, я прожила здесь счастливую творческую жизнь. До сих пор хожу на его постановки, недавно посмотрела «Сирано де Бержерака» и была в особом восторге. Не могла ему не позвонить и не выразить свое восхищение блистательным спектаклем и его великолепной режиссурой. Просто у нас разошлись пути, так бывает. Творческие люди выше обид. Художник с художником может разговаривать только на высоких нотах.
— Кстати, о врагах... Анна, одна актриса характеризовала вас как человека категоричного, который может высказать негативное мнение коллеге. Это так?
— Могу. Это не значит, что я сижу и всем в лоб говорю, что они бездари. Ну нет, конечно. (Смеется.)
По мне все и так видно, моя подруга говорит: «У тебя на лице все написано». Я не всегда могу справиться со своими эмоциями. Но прямолинейность во мне присутствует. Однако сказать свое негативное мнение можно небезнадежному артисту или режиссеру, а кому-то лучше не говорить, потому что это бессмысленно.
Вот сидит перед тобой режиссер или ассистент маленького масштаба. Например, на кастингах. Слово «кастинг» многих уже просто раздражает. Раньше были пробы — с партнером, режиссером, с гримом, в костюме. Сейчас кастинг. Я прихожу, и мне только что осталось взять табличку с надписью «Анна Якунина». Сидят мальчики, девочки в мобильном. Текстик тебе подкидывают: я — Валя, а вы Петя. Ты сидишь, и сидит типа режиссер, ну, который окончил какие-то там курсы. Сидит с таким умным видом, философствует, а философия там рядом не стояла.
И ты сидишь перед ним и думаешь: «Сначала расскажите, вы откуда. Вы кто? Что окончили? Что снимали? Вы посмотрите работы артиста в кино, пойдите в театр». Они же даже в театр не ходят.
Поэтому агент мой звонит, говорит:
— Ань, ты пойдешь на кастинг? Прочитай и просто скажи мне, я должна ответить.
Я говорю:
— Ты сама читала это?
Она в ответ:
— Читала со слезами.
Я спрашиваю:
— Ты как считаешь, я должна пойти?
Она отвечает:
— Нет.
Тут один режиссер мне говорит: «Ой, я в театре не был лет двести! — и тут же добавляет: — Хотел бы я что-нибудь там поставить!» Я слушаю и думаю: «Милый мой, да не дай бог!»
Такой человек ничего не поймет, если ты выскажешься, талантливее от этого не станет, а ты для него будешь врагом. Плюс ко всему ты от него еще и зависишь. Но иногда сидишь и не понимаешь, зачем должна им подыгрывать во всем этом. Ну тогда ты им и говоришь в лоб свое мнение. (Смеется.)
— А с новым художественным руководителем «Ленкома» Панковым у вас любовь сложилась?
— Еще до того, как он пришел в наш театр. Ну, во всяком случае, моя к нему. (Смеется.) А уж как у него сложится ко мне, не знаю. Я всегда любила театр ЦДР, где он художественный руководитель, и часто хожу туда. И это, безусловно, мой режиссер в плане музыки, пластики и как будто общего уха, которым мы слышим одно и то же. Поэтому хотела бы я с ним что-то серьезное родить, чтобы «кишки на сцену выложить», чтобы зайти потом в гримерку и упасть? Конечно! Ну посмотрим, время покажет.
— Вы хотите «выложить кишки» или насмешить до смерти?
— А разве это не одно и то же? Я с детстве хотела быть клоуном и до сих пор мечтаю работать у «Лицедеев». Поверьте, если бы сейчас ко мне пришел Полунин и пригласил сыграть у него в спектакле, я бы с удовольствием согласилась. Потому что клоун — это глаза. Не надо речи, не надо ничего, надевай этот нос или даже без него, как Марсель Марсо: просто глаза, тишина и душа. А ты сидишь, смотришь номер Полунина с огромным надувным телефоном и рыдаешь. Обожаю! К сожалению, лично с ним не знакома.
Я бы хотела сыграть такую женщину-клоуна. Вот тема, и нераскрытая, между прочим. Мне кажется, не только у нас, но даже и в мировой литературе нет такого персонажа. Да их и в жизни нет — ни в цирке, ни на корпоративах для детей. Утром она смешит людей, а вечером несется домой с продуктами, чтобы накормить детей, сделать с ними уроки, помыть полы... Вот это судьба! Вот вам сценарий.
— Анна, есть один беспроигрышный способ получать нужные роли — выйти замуж за режиссера. Вам никогда этого не хотелось?
— Смешно, если бы сейчас ответила: «Я и сейчас хочу». И дать почитать это мужу. (Смеется.)
Леша обладает уникальным чувством юмора. И я ему с юмором всегда говорю: «Ты выбрал себе эту долю? Не жалуйся. Я другой не буду. Артистка должна влюбляться в партнера на сцене, в режиссера. Иначе нет этого флера, «химии». Когда мы с тобой познакомились, ты мне обещал, что будешь моим импресарио, продюсером. Ты мне и театр обещал купить! Наврал, и я с тобой осталась. Теперь сиди и не ропщи. Ходи в театр и наслаждайся!»
На самом деле, будучи очень насмотренным, сейчас он для меня является настоящим критиком. Если ему не нравится, говорит честно и очень корректно. Если нравится — «Я получил сегодня огромное удовольствие от спектакля». А после моих творческих вечеров слышу: «Я был на вечере большой артистки».
И только он может меня поддержать в минуты неуверенности. Я произвожу впечатление уверенного в себе человека, но это не так. Думаю, поэтому мне иногда и завидуют. Чему завидовать? Я что, Мэрилин Монро? А завидуют самодостаточности. Хотя всегда заявляю сначала: «Нет, я не буду. Не умею, не могу, я не это, я не то». А Леша говорит: «Ты больная. От тебя люди этого ждут, а ты не хочешь делать?»
Я на сцену иду каждый раз и трясусь. Думаю: «Я вас боюсь, товарищи зрители, страшно мне с вами». Но они должны думать, что я уверена. И потом людям нужно давать жизнь, эту энергию. Надо вытаскивать ее. Они все сидят, оторвавшись от своих соцсетей, а я им хочу сказать: «Смотри, жизнь-то какая вокруг! Встрепенись немножко!» Люди кишками живут. Мне надо их боль им же донести, показать, что у меня так же больно, как у них.
Но я отвлеклась от мужа. (Смеется.) Если серьезно, не знаю, смогла бы так заниматься своей профессией, если бы у меня не было такого замечательного Леши.
— Анна, вас можно увидеть на сцене и с актрисой Марией Свирид. Какие ощущения, когда играете с дочкой?
— Сейчас уже здорово! Сначала было дико страшно.
— За нее?
— И за нее, и за себя. Когда Маруся в первый раз вышла на сцену, она реально была очень зеленой. Но если бы я ее не «кинула» туда, грубо говоря, не бросила бы, как щенка, барахтаться, то неизвестно, как бы дочь выплыла.
Можно назвать это словом «блат». А я вообще этого не стесняюсь. Кто поможет нашим детям, если не мы? Пусть говорят, что хотят. Она уже училась во ВГИКе, когда вышла в первый раз в спектакле «Все оплачено», да еще со Збруевым на сцене! А сегодня Маруся уже артистка Театра Гоголя. И вот буквально пару лет назад она сильно рванула. Горжусь ею, играем вместе уже два спектакля, есть предложение по третьему.
Внешне она совсем на меня не похожа. Я у нас в театре встретила критика Марину Райкину, и она мне говорит: «Ты знаешь, сижу в Театре Гоголя на спектакле и думаю: «Я схожу с ума. Слышу голос Якуниной и ничего не понимаю». И потом только, надев очки: «Господи мой, это Маруся, маленькая вот эта пипетка с твоим голосом». То есть при всей непохожести на меня вдруг проявились какие-то мои интонации, какой-то голос, такая маленькая сила. То есть она сейчас становится собой, но генетику ты никуда не спрячешь.
Когда Маруся поступала учиться к Райкину, то дошла у него до четвертого тура. Я не звонила Константину Аркадьевичу, потому что не могла этого сделать. Мне кажется, если б позвонила, было бы только хуже. И у них был разговор с Райкиным, после которого появилось стопроцентное ощущение, что ее берут. Все уже собирались ее поздравлять, и вдруг раз — нет, не взял. У нее, конечно, переживания, рыдания.
Через две недели Константин Аркадьевич позвонил ей и сказал:
— Мария, у нас есть платные места, я вас возьму на платное, раз так получилось.
И что сделала моя дочь? Она ответила:
— Нет, если я вам не нужна, не очень понравилась, тогда и не надо.
Такая принципиальная девочка с характером.
— Маруся — девочка из актерской семьи, так же, как и вы. Ваша мама тоже просила за вас в ГИТИСе. Получается, актерским детям легче в профессии?
— Это как сказать. У нее ум превалирует, она читает умный материал и находится над ним. Читает со знанием дела, критически смотрит. А там нужно — глаза нараспашку, наивность, граничащая с глупостью. И актерские дети, с одной стороны, очень зажаты, а с другой — они потом очень обучаемы, потому что знают все про эту кухню. И этим детям может быть труднее.
Мне тоже говорили, что я умная. Прекрасно помню, когда поступала во МХАТ, после первого тура подошел ко мне Миша Ефремов и говорит: «Ты че тут такая умная, тебе уже учиться нечему! Тебя хоть сейчас в театр бери. Найди какой-нибудь тупой материал, что ли». А я читала там Окуджаву, много о себе думала. Я уже с Броневым играла! (Смеется.) Я артистка, что вы мне тут рассказываете?
Может быть, что-то в этом и было. Потому что когда на третьем курсе пошла рожать, не ожидая никаких Джульетт, сказала: «Я буду мамой».
Мне мои педагоги велели: «Иди рожай». В смысле что мне не надо уходить в академический отпуск. И тогда мой педагог Боголепов сказал: «Тебе не надо дальше учиться, тебе нужно в театр». Видимо, что-то во мне такое природное было, что меня дальше мог научить только театр.
— Кстати, о Джульетте. В то время, когда все молодые актрисы играют Джульетт, у вас было мало ролей, а когда многим уже почти нечего играть, тут вы на коне. Такой была, например, Раневская. Как это объясняете?
— У меня все в жизни через какие-то ступени. Все не так, как у других, не по шаблону. Во-первых, у меня оба раза даже вопроса не было, рожать, не рожать. И до тридцати с чем-то лет я была в роли мамы. И даже не помню, чтобы я так страдала, как бывает у артисток в отсутствие ролей, знаете, они на себя накладывают руки, спиваются, не знаю, что там еще делают. Мне нравилась эта роль мамы. Многие говорят, что у них была послеродовая депрессия. У меня ее не было. Я кайфовала, я запах пеленок помню до сих пор. Дома мне нравилось все: сон ребенка, пеленки, готовка ужина... Я абсолютная домашняя, идеальная наседка. Поэтому, наверное, только позже, когда дети выросли, начала расправлять крылья.
И, очевидно, я была к этому готова. Знаете, как говорил Марк Анатольевич, что случай должен выпасть, но и ты должен быть готов его использовать. Он позвал меня в театр, и я этот шанс использовала.
— Анна, а были шансы в вашей жизни, которые вы упустили?
— Был вопрос выбора. В нашумевший в свое время фильм «Горько!» я была утверждена на роль мамы, которую в итоге сыграла Лена Валюшкина. Режиссер очень ждал меня. Тогда в моей жизни кино было мало, тем более полного метра! Но это совпало с выпуском спектакля «Попрыгунья» в театре. Роль у меня была крошечная, зато очень яркий эпизод — роль, которую Марк Анатольевич придумал. И я была в одном составе. Спектакль замечательный! Меня уже ждала съемочная площадка, и вдруг Марк Анатольевич меня не отпустил. Ослушаться я не могла. Фильм прогремел, но без меня. (Смеется.)
У меня всегда в приоритете был театр. Кто знает, как бы сложилась моя судьба в кино, если бы там сыграла? Правильно я поступила или неправильно? До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Не знаю, как бы Захаров сейчас поступил. Может быть, сказал бы: «А что ж вы, Анна Александровна, не настояли?» Он же мог потом отшутиться, сначала очень строго тебе сказать, а позже пошутить: «Ну ладно, поезжайте». А я бы ответила, что поздно, Марк Анатольевич, все, поезд ушел.
— Анна, правда, что вы написали письмо своему внуку?
— Я недавно написала книгу, и очень захотелось включить туда письмо внуку. Сначала засомневалась, не накличу ли беду. Потом решила, что это предрассудки, и все же написала. (Смеется.)
Внук называет меня Аней по нашей семейной традиции, я тоже называла бабушек Лялей, Ниной. Когда я ему присылаю какие-нибудь свои фото в гриме, он говорит: «Аня, ты шупер!» — «с» пока не выговаривает. У нас в семье теперь меня так и называют: Аня Шупер.
Если в витрине магазина замечает манекен в модной одежде, может остановиться и сказать: «Ане это не подойдет». То есть он видит меня молодой и красивой.
Очень виню себя, что вообще не вижу, как он растет. Я сильно переживаю. Это, наверное, сейчас самая большая моя боль. Мне стыдно, но ничего не могу с этим поделать на сегодняшний день. Я работаю 24 часа в сутки. Меня просто нет рядом. И наверное, у моей дочери есть обида на меня.
Когда внук приезжает и я начинаю делать замечания, она говорит: «Ну возьми тогда и сама воспитывай». Права? Права. Но мне же надо зарабатывать, чтобы ему в дальнейшем помочь в образовании? Потому что я прекрасно понимаю, что, к сожалению, бесплатного образования на сегодняшний день нет. Это то, за что бы я голосовала — за бесплатное образование. Не знаю, как другие молодые, но мои дети и их супруги столько не зарабатывают. Думаю, это известно многим семьям. В моей семье так.
Обуреваемая этими мыслями, я и написала внуку письмо, как бы оправдываясь за свое отсутствие в его жизни. (Смеется.)
— Для тех, кто не читал книгу, откроете секрет, про что там?
— Примерно так: «Дай бог, что ты прочтешь это вместе со мной в свое 18-летие. Чтобы я была жива-здорова и в полной силе, чтобы ты со мной вместе это прочел и мы вместе поплакали. Умирать я не собираюсь. Я собираюсь жить долго, счастливо, генетика у меня, дай бог, хорошая, поэтому нужно делать все для того, чтобы я и работала, и немного отдыхала».
— Эта книга относится к мемуарной литературе?
— Нет, что вы! С мемуарами ко мне даже не подходите. Мемуары — никогда! Я когда-то заговорила с Геннадием Викторовичем Хазановым на эту тему, и он мне сказал: «Мемуары — это значит сказать правду. Если ты не можешь, то не пиши». А я не могу написать правду, потому что мы все неидеальные, у всех есть разные стороны, в том числе и у тебя самого. А писать эти гадости, которые гуляют в интернете, и люди сутками читают их, никогда не буду. Истории, которые я могла бы написать и которые интересны желтой прессе, умрут со мной навсегда.
А написать книгу побудило меня детское издательство. Началось с того, что мои дети на день рождения своему папе придумали детскую книгу и назвали всех персонажей нашими именами: Алеша такой-то, Нюша, Баба-яга и все такое. И я показала эту книжку детскому издательству «Робинс», с которым дружу. А они говорят: «Слушайте, а вот бы вы написали для своих поклонников книжку о том, как стать актрисой».
И я написала свою детскую биографию: о маме, о папе, о любви, о том, как пришла в театр. Я не трогаю там никого из своих друзей, потому что напишешь про одного — другой скажет: «Почему про меня ничего нет?» И второй скажет: «А я где?» Такое начнется, поверьте мне!
Я называю эту книжку «подарок моей семье». Как мама и сказала: «Ты оставила нас в истории». Летом прошла презентация на «Красной площади». Так приятно было расписываться! (Смеется.)
— А получить звание народной артистки, наверное, было еще приятнее?
— Вы знаете, Марк Анатольевич очень любил, чтобы в его театре артисты были со званиями. Когда я пришла в «Ленком», он меня прямо спросил:
— Вы что, еще не заслуженная?
Я говорю:
— Нет.
— Не волнуйтесь, скоро будете! — И тут же подал на заслуженную.
Уже потом, через много лет, когда его не стало, как-то встретила в театре Марка Борисовича Варшавера, и он точно так же спрашивает:
— Анна Александровна, я не понимаю, а как так случилось? Столько лет прошло, вы еще не народная?
— Нет.
— Не волнуйтесь, пора уже.
Конечно, это все приятно. Но совершенно не значит, что ты должен расслабиться и думать: «Ну все, моя жизнь в искусстве состоялась». Это обязывает еще больше работать, больше встречаться со зрителями, быть еще ближе к народу, потому что ты народный. Маме опять же приятно. (Смеется.) И конечно, я благодарна театру за это.
— Анна, вы в детстве занимались балетом, а хотели стать клоуном. Сейчас вы народная артистка России. Кем еще хотите стать?
— Не маленьким человеком.
— Очень хочется подслушать мечты «не маленького» человека...
— Мои мечты лежат, конечно, в плоскости театра. Потому что в кино если мне что-то и предложат, то это все равно сериалы, где я буду боевая Нина или боевая Маня. И честно скажу: я уже по этому поводу не расстраиваюсь. Абсолютно.
А про театр можно и помечтать. В своем родном «Ленкоме» хотелось бы сыграть что-то достойное, с мощной драматургией, где зритель будет и плакать, и смеяться. Я в своей книге, кстати, перефразировала Мюнхгаузена, который говорил: «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь». В моей интерпретации звучит так: «Плачьте, господа. Плачьте. Слезы — это не признак слабости, это привилегия сильных».
В качестве партнера я бы очень хотела сыграть с Костей Райкиным. Конечно, уже играла с ним, но тогда он был мэтром, а я — молоденькой актрисой. Сейчас, будучи взрослой артисткой, выйти на сцену с Райкиным как с равным партнером мне было бы очень интересно.
И это должна быть тема, написанная для меня. Знаете, у Михаила Рощина в пьесе «Перламутровая Зинаида» есть фраза «Напишите мне роль». Хотя конкретного автора я пока не представляю себе. То, что я читаю, меня не цепляет.
Но это должна быть судьба. Где я «выложу кишки» на сцену, где оголю свою душу, а не тело. Думаю, в моем возрасте тело уже не нужно оголять, никому это не интересно. (Смеется.)
Через три года мне будет 6.0. Я думаю: «Господи, остановись!» «О, не лети так, жизнь!» — как писал Филатов. Я когда-то думала, что это возраст древней старухи, а сейчас себя чувствую в полном расцвете. Ощущаю, что это мое время, что я могу, хочу, делаю, я в форме и желании. На свой юбилей в плане бенефиса мне все же хотелось бы сыграть одну роль, которую, кстати, однажды уже предлагали, но что-то не склеилось. Хочу сыграть Вассу Железнову. Мечтать так мечтать!
Вот сыграть бы к шести ноль Вассу! Загадала, а вдруг?..
Беседовала Нелли Скогорева
