В этом году исполнилось бы 90 лет Михаилу Кокшенову. В большой фильмографии замечательного актера практически нет главных ролей. Но его герои в таких популярных фильмах, как «Самая обаятельная и привлекательная», «Спортлото-82», «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди», «Не может быть!», «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», «Дачная поездка сержанта Цыбули», «Женя, Женечка и «катюша» до сих пор любимы зрителями. Михаил Михайлович не раз общался с журналистами наших изданий. Однако его последнее интервью так и не вышло: Кокшенов попал в больницу с серьезным инсультом, от которого не оправился. В память об актере, которого так любили зрители, мы публикуем отрывки из этого интервью и воспоминания нашего журналиста о Михаиле Михайловиче...
Есть мнение, что исполнители комических ролей в жизни мрачные желчные мизантропы. В случае с Кокшеновым это совершенно не так. Блистательный комедийный актер и на экране, и вне его часто улыбался, любил побалагурить, пошутить, в том числе над собой. Помню, как он с юмором описывал свои первые кинороли: «Тогда я еще не стал настоящим артистом, у меня только фактура была ломовая: 107 кило мышечной массы, обхват бицепса 45 сантиметров. Одним словом, биндюжник!» Кстати, силовыми упражнениями, благодаря которым он приобрел мощную фигуру и которые сам называл «атлетической гимнастикой», Кокшенов занимался всю жизнь. В какой-то момент, правда, набрал лишний вес, но потом сумел похудеть, чем очень гордился.
Однако в чем-то Михаил Михайлович бесконечно далек от своих киногероев, у которых «сила есть, ума не надо». В жизни он был иным — интеллигентным, начитанным человеком. В разговоре нередко упоминал понравившиеся ему книги, причем не модные новинки, а что-то более редкое, глубокое.
При всей своей доброжелательности Кокшенов не был человеком с душой нараспашку, в свой ближний круг впускал далеко не всех. Ему было приятно, когда его узнавали зрители, просили вместе сфотографироваться — он никому не отказывал. Но панибратства или бесцеремонности не терпел. Михаил Михайлович признавался, как раздражало его, если во время его беседы с кем-то из знакомых к нему подходил очередной «поклонник», хлопал по плечу и встревал в разговор со словами «Апельсинчики, витаминчики!» — знаменитой фразой его героя Степана из комедии Гайдая «Спортлото-82».
«Меня это дико бесило, — признавался актер. — Часто не мог сдержаться и резко, даже грубо отвечал. Но с годами нашел другой способ «отодвинуть» нахала: услышав в очередной раз «апельсинчики», выдерживал долгую паузу. А потом подчеркнуто вежливо, чуть ли не по слогам произносил: «Здравствуйте!» Человек, видя перед собой какого-то английского аристократа, терялся и отходил...»
Некоторые актеры порой начинают ненавидеть коронную роль. Кокшенов от своего Степана никогда не отрекался. И даже книгу воспоминаний назвал «Апельсинчики, витаминчики...». Кстати, эту фразу в фильм принес сам Кокшенов. Он рассказывал: «Как раз во время съемок однажды оказался на Пятницком рынке. А там услышал, как один продавец кричал: «Кому апельсины, кому витамины. Рубль штучка, три рубля кучка. А в кучке три штучки». И при этом мужик смешно жестикулировал. Мне хохма очень понравилась. Появившись на съемках, я рассказал ее Гайдаю, и он сразу произнес: «Берем!» Ведь мой герой как раз торговал апельсинами на рынке...»
Более того, съемки в «Спортлото-82» Кокшенов вспоминал как самые лучшие в жизни: «Лето, Алушта, солнце, пляж, фрукты. Мы снимаемся то на море, то в горах. Мой партнер — сам Михаил Пуговкин! Кстати, этот всенародно любимый артист никогда не предлагал привнести в роль что-то свое, предпочитал очень точно выполнять указания режиссера...
Единственные переживания на этих съемках у меня связаны с... волосами. Дело в том, что параллельно со «Спортлото-82» я снимался в ГДР, на знаменитой студии «ДЕФА». В фильме «Александр Маленький» про Великую Отечественную войну играл ефрейтора Курыкина. По замыслу режиссера, мой герой был с пепельным цветом волос — белобрысым и веснушчатым. А Гайдай видел моего Степана огненно-рыжим.
В общем, в Алуште меня покрасили. Но когда я прилетел в Берлин, режиссер, увидев меня, остолбенел. И приказал гримерам срочно перекрасить. У немцев, видимо, были хорошие составы, потому что через час я снова стал блондином. В таком виде через неделю меня увидел Гайдай, и тут уже остолбенел он. Гримерам пришлось снова делать меня рыжим. Правда, у наших специалистов краски были не такие деликатные. И я заработал ожоги на шее и ушах».
Любопытно, что исполнитель ролей простонародных, деревенских увальней родился в высокопоставленной семье — его предки и он сам похоронены на Новодевичьем кладбище. А детство и юность Михаил провел «с видом на Кремль» — в старом доме на Софийской набережной. Ведь его папа Михаил Михайлович был крупным чиновником, первым директором полиметаллического комбината «Сихали» в Приморском крае, который работает до сих пор. Потом отца перевели в Москву.
Маленького сына Михаил Михайлович обожал — мальчик родился, когда ему был 51 год. Но когда Мише было всего 12 месяцев, отца репрессировали как участника контрреволюционной троцкистской террористической диверсионной организации (через 20 лет он был реабилитирован). «Дом, где я жил в детстве, для меня до сих пор больное место: оттуда забрали моего отца», — с грустью говорил мне актер.
Матери мальчика Галине Васильевне пришлось непросто. В молодости эта красивая женщина была актрисой, но после случившегося с мужем ей пришлось работать санитаркой в роддоме. Михаил Михайлович всегда подчеркивал, какую громадную роль в его воспитании сыграла мать, как она хотела, чтобы он «выбился в люди». «Другие дарили детям на дни рождения велосипеды, санки, а она — энциклопедии по истории искусств», — говорил он.
Единственный сын стал для Галины Васильевны главным смыслом жизни. А Кокшенов говорил, что для него мама никогда не умирала. И что его главной радостью было то, что она застала момент, когда он стал очень популярным артистом. Хотя, когда юный Михаил сначала пошел по стопам отцам и поступил в индустриальный техникум, она обрадовалась, потому что знала непредсказуемость актерской профессии.
Но Кокшенов быстро понял, что выбрал не ту стезю. После окончания техникума он устроился на работу в «Главнефтерудпром» и сразу стал бегать на «Мосфильм», чтобы попасть в массовку. Первой его ролью стал комсомолец в фильме «Высота», где главного героя сыграл Николай Рыбников. Там Михаил просто мелькает на экране. Но это все равно утвердило его в желании поступать в театральный вуз (Кокшенова приняли в Щукинское училище). А вот в комедии «Девчата», где в главной роли снова снимался Рыбников, Михаила уже хорошо видно: он сыграл лесоруба, который зашел в столовую попить воды. После этого роли у Кокшенова пошли одна за одной.
А вот в личной жизни у актера «все было сложно»: несколько браков, много мимолетных увлечений, внебрачная дочь Маша (помимо официальной Алевтины). И только когда актер встретил Наталью Лепехину, он «остепенился».
Кокшенов нежно называл свою третью супругу Тусей, гордился тем, какая она успешная бизнесвумен. И с удовольствием рассказывал, как они познакомились в самолете, летевшем в Москву из Варны: «Был самый разгар летнего сезона, мы с другом еле успели купить билеты — в эконом-класс. Но меня стюардессы смогли пересадить в бизнес. Там у окна сидела тощая и неулыбчивая дама, которая, увидев меня, отвернулась и стала демонстративно смотреть в иллюминатор. Но я-то сразу заметил, какие у нее красивые ножки!»
На тему бизнес-класса Кокшенов любил пошутить, не раз говорил мне: «Запомни: незамужним девушкам летать надо именно там, чтобы познакомиться с достойными женихами-бизнесменами. А холостяки в бизнес-классе могут отхватить такую красавицу и умницу, как Туся».
В тот момент Кокшенову было почти семьдесят, но он так сильно влюбился, что быстро решился на развод. Может оттого, что именно с Натальей обрел домашний уют и душевный покой, к которым всегда стремился. «Когда у меня появилась Туся, я сразу понял, какую женщину искал всю жизнь», — говорил он. С какой гордостью Кокшенов водил меня по их с Тусей квартире на Минской улице, демонстрировал дорогую мебель от известных итальянских дизайнеров! Кстати, в этом доме жила и Анастасия Заворотнюк, и Кокшенов очень тепло отзывался о своей соседке.
Больше всего в новой квартире Михаилу Михайловичу нравилось ощущение простора, воздуха. А как радовался он великолепному виду из окон огромной гостиной! Во время интервью не раз подходил к ним и говорил: «Нет, ну ты только посмотри, какое красивое у нас Мосфильмовское озеро!» Именно этот водоем во многом оказался решающим фактором при выборе Михаилом Михайловичем и Натальей их совместного жилья. «Обожаю воду, она для меня нечто жизненно необходимое, — говорил мне актер. — Родился я в роддоме на берегу Яузы, в детстве жил на набережной и любил наблюдать, как по реке Москве проплывают суда. Да я вообще не хотел становиться артистом, мечтал быть моряком. Пошел поступать в речное училище, но меня не взяли из-за астигматизма».
С Михаилом Михайловичем мы много говорили о том, в какой сложной ситуации оказалось российское кино в 90-е годы. Многие даже очень популярные артисты не смогли приспособиться к новым условиям и прозябали в бедности. Кокшенов же сумел перестроиться. Он стал продюсером и режиссером, выпустил более десятка комедий. У Михаила Михайловича были деловая жилка и умение общаться с банкирами и бизнесменами, которые тогда становились киноинвесторами.
Он рассказывал: «Люди часто шли мне навстречу и помогали организовать съемку. Например, бесплатно предоставляли транспорт или даже могли задержать отправление поезда! Но для гонораров артистов требовался реальный нал. Приходилось отправляться на какой-нибудь завод или в банк, идти к директору и просить денег. И делать это надо было чуть ли не постоянно, потому что артисты хотели получить оплату за каждый съемочный день. Они не желали ждать «до завтра», потому что в те годы их уже много раз кидали. В нужных кабинетах я произносил фамилии Крамарова или Куравлева, и инвесторы раскошеливались. Ведь популярные артисты для них были небожителями!
Леня Куравлев не раз иронизировал по этому поводу: «А, ты снова едешь на дурацкую фабрику за деньгами?» — «Да, Леня, опять...» Помню, одна продюсер все интересовалась у меня: «Миша, зачем тебе столько денег?» Я отшучивался: «Для жизни хорошей!» А я без тех денег просто не смог бы работать — снимать кино, приглашать артистов, которых хотел.
Например, Савелия Крамарова. Мы с ним подружились, еще когда оба работали в Театре миниатюр, а после в Театре киноактера. Потом вместе ездили по городам и весям как участники концертной программы «Поет товарищ кино» (в ней можно было неплохо заработать). Кстати, Сава шутил, что название составлено неправильно: «Надо писать «Пьет товарищ кино». Потому что многие из нас действительно много пили — как лошади.
Популярность Савы была такой невероятной, что его выступления в этих программах всегда ставили в финале. Зрители ему устраивали громовые овации. И после Крамарова никто из актеров, даже самые известные, народные СССР, выступать уже не мог. Некоторые артисты старшего поколения наблюдали за этой ситуацией с ревностью, и Савелий из программы решил уйти...
На пике славы в начале восьмидесятых Сава эмигрировал в США. Там он снимался, приобрел большой дом в Санта-Монике, женился, у него родилась такая долгожданная дочь Бася, которую назвал в честь своей мамы. А в Россию приезжал редко, по-моему, всего два раза. В первый успел сняться в маленькой роли-камео в картине «Настя» Георгия Данелии.
Когда через пару лет Сава снова приехал в Москву, я как раз готовился к режиссерскому дебюту — фильму «Русский бизнес». Он мне позвонил, я пригласил его к себе домой (тогда жил у Театра кукол Образцова). И вдруг понял, что для роли дрессировшика дяди Васи мне нужен именно Крамаров. Требовался возрастной артист, но не старый, живой такой. Для себя я обозначил его так: «простой русский мужичок с грустными глазами».
Моя тогдашняя жена Лена накрыла шикарный стол: рыба красная, икра. Сава увидел и улыбнулся: «О, молодцы, хорошо!» И тут я к нему пододвигаю сценарий: «Сава, я буду снимать картину «Русский бизнес», посмотри роль дяди Васи». Крамаров начал читать, заулыбался. Потом закрыл сценарий и говорит: «Я согласен. Но у меня гонорар тысяча долларов в день».
Тогда у российских актеров похожих ставок и близко не было. Я начал звонить продюсерам, но они на такую сумму не согласились, предлагали попробовать других звезд. Я быстро встретился с Михаилом Глузским, Михаилом Пуговкиным. Отличные, очень популярные актеры, но не для этой роли. И в конце концов деньги на Крамарова нашлись. Но оставалось всего 10 дней до его отъезда в США. Чтобы успеть, мы снимали только сцены с Савой, работали по 10—12 часов. Потом Крамаров улетел, а затем вернулся в Москву на озвучание...
Савелий обладал одним бесценным для актера качеством — он часто сам предлагал смешные словечки, гэги. Как сейчас говорят, был очень креативным. И смелым. В одной из сцен — на старом Арбате, около Театра Вахтангова — он снимался с настоящим медведем по имени Майкл. Зверь дрессированный, цирковой, но все равно огромный, мощный. И Сава без колебаний несколько дублей спокойно сидел с косолапым в обнимку.
Вокруг них мы положили картонные коробки — как ограждение, за которым стояли зрители. В какой-то момент медведь взял коробку и начал с ней играть, публика громко ему хлопала. Майкл к аплодисментам был привычный, как и к общению с людьми. А когда вечерами он выступал в кафе, ему наливали стопку водки, и он быстро хмелел — ничего не соображал.
Кстати, медведь косил на правый глаз (на другом у него было бельмо), а Крамаров на левый. (Сава в Америке сделал операцию по устранению косоглазия, но «физическая память» у глаза осталась, и он по инерции иногда сначала смотрел не в ту сторону.) И вот сидят два актера — человек и медведь, и оба косые, оба какие-то несчастные горемыки...
Когда начал снимать следующий фильм — «Русское чудо», конечно, захотел, чтобы Крамаров и там сыграл. Специально полетел в Америку, разыскал его телефон. Но меня с ним не соединяли: то Сава очень занят, то не может подойти. Потом все-таки мы с ним поговорили, Савелий пообещал приехать на съемки в Москву. А затем пропал, снова не отвечает. Я ждал его до последнего, а в итоге отдал его роль Семену Фараде. Тот согласился, но уточнил: «А гонорар у меня тоже будет как у Крамарова — тысяча долларов?» Я честно ответил, что нет.
Вскоре узнал, что Савелий тяжело болен. А затем он умер — рак сигмовидной кишки. Ему было 60 лет. Я понял, что, когда в Америке звонил ему, он уже очень плохо себя чувствовал. А мне все казалось, что у него какой-то странный голос.
И ведь Сава так внимательно относился к своему здоровью, регулярно занимался спортом. В свое время мы с ним особенно любили ходить в бассейн «Чайка», проводили там целый день: плавали, играли в теннис и футбол, парились в сауне, занимались на тренажерах.
А как строго, даже придирчиво Савелий следил за питанием! Он не употреблял алкоголь и соль, ел только ту еду, которую считал правильной: каши, творог, орехи. Благодаря популярности проблем с продуктами Крамаров не испытывал, даже когда в магазинах ничего не было. Холодильник всегда был забит «дефицитом» — он так сам называл любую хорошую еду: и фрукты, и рыбу, и икру. Говорил: «Дефицит купил, дефицит съел».
А еще Крамаров очень любил ходить на рынки. Все перепробует, а в итоге торговцы с радостью дарят ему лучшие продукты. По блату ему устроили и очень редкую в СССР машину — «Фольксваген-Жук». Но это авто быстро сломалось, запчастей к нему было невозможно найти. И Сава пересел на «жигули», которые проклинал, потому что машину постоянно приходилось ремонтировать. Именно из-за непростого советского быта Савелий и уехал в США. Он думал, что в стране, где нет дефицита, проживет долгую и счастливую жизнь. Но не случилось...
Несмотря на свою «особенную» внешность, Крамаров пользовался огромным успехом у женщин, ему особо не надо было их завоевывать. Он мне рассказывал, как однажды в самолете познакомился с девушкой, невероятной красавицей, очень интеллигентной, из обеспеченной семьи. И с ходу пригласил ее к себе в гости (он жил рядом с «Мосфильмом») А она... сразу согласилась.
Но когда дома Сава начал ее обнимать, вдруг строго сказала: «Савелий Викторович, вы мне очень нравитесь, и я не против близких отношений. Но вот ваше лицо... Не хочу, чтобы мои дети были похожи на вас, это вызовет недоумение в моих кругах». Сава тут же ответил: «Понял!» Ушел в другую комнату, а через минуту вернулся в противогазе. И спросил: «А вот так я вам подхожу?» Девушка рассмеялась, а дальше их ждал романтический вечер».
Рассказывал Кокшенов и о другом популярнейшем актере — Леониде Куравлеве: «Мы не раз с ним вместе снимались у Гайдая — и в фильмах, и в нескольких выпусках сатирического журнала «Фитиль», который тогда в кинотеатрах показывали перед сеансами. Поэтому на площадке порой хулиганили, подсмеивались другом над другом. Леонид Иович, видя все это, говорил: «Посмотри на них — какие... чудаки! И при этом вместе уже сто лет...»
Когда я пригласил Куравлева в свой фильм «Русское чудо», он согласился. Но перед началом съемок попросил: «Бабки посвети». То есть покажи деньги — есть ли они реально у тебя. Я же говорю, тогда в кино не было четкой системы договоров, актерам часто недоплачивали гонорары или не выплачивали вовсе. Кстати, у Лени в то время была самая высокая актерская ставка — 500 рублей в день. Я деньги показал, и Куравлев понял, что тут все нормально. И потом снялся у меня еще и в «Русском счете».
Он был высочайшим профессионалом, всегда знал, как играть. При этом коллег на площадке не учил, никому ничего не подсказывал. Не раздражался, если что-то шло не так, просто сидел, ждал и терпел. И с людьми всегда держал некую дистанцию, как будто понимал, что он выше и талантливее многих. А еще Куравлев не любил просто повторять гэги, которые придумал режиссер. Ему было важно понять ситуацию, вжиться в шутку, чтобы как будто он сам ее придумал. Поэтому в целом всегда играл как-то по-своему, но все равно очень хорошо...
В картине «Самая обаятельная и привлекательная» по замечательному сценарию Эйрамджана моим партнером был не только Куравлев, но и Абдулов. Александр был чудовищно красив, чудовищно талантлив и чудовищно знаменит. И безумно нравился слабому полу. Я не такой красивый, и то на меня девушки западали. А на него просто вешались! По нему сходили с ума не только поклонницы, но и сотрудницы съемочной группы, которые смотрели на него с обожанием, буквально превозносили его. Да, суперзвездой Абдулова сделали женщины...
Саша был очень востребован, хорошо зарабатывал, но у него никогда не было денег. Потому что он не умел их тратить, точнее, они у него просто не задерживались. Любил выпить, погулять, угостить, поиграть в казино и во всем этом не считал денег. Поэтому постоянно просил в долг. Причем почему-то всегда 30 рублей — ни меньше, ни больше. В нашей съемочной группе почти все были голые, как церковные мыши (мне очень нравится это выражение). А у меня деньги водились, и я Абдуле одалживал. И он всегда возвращал — на другой день...
Потом мы не раз встречались с Сашей, когда играли в футбол. Обычно сражались за противоборствующие команды, но оказывались на одной стороне поля: я был правым защитником, а он левым нападающим. Поэтому Саша всегда говорил мне: «Мишань, только по ногам меня не бей, у тебя-то они тяжелые, как у слона». Я не сразу узнал, что ноги у него сильно болели...
Главную роль в фильме «Самая обаятельная и привлекательная» сыграла Ира Муравьева. Муравей очень положительная девушка, для которой всегда очень важна была семья, домашний очаг. У Иры был муж — хороший режиссер Леонид Эйдлин (он умер несколько лет назад), она его очень любила, супруг на нее сильно влиял, был большим авторитетом. У них родились двое сыновей, Ира всегда очень их хвалила, гордилась ими.
Меня всегда поражало, что в Муравьевой никогда не было ощущения своей популярности, красоты. По-моему, известность ее только раздражала, как будто ей хотелось стать незаметной, чтобы ее никто не трогал, — она держала дистанцию со всеми. При этом Ира понимала, что эти съемки идут ради нее и благодаря ей. Однако она к этому относилась спокойно, а точнее, по-деловому, очень четко разделяя работу и жизнь.
Кстати, режиссера фильма Геральда Бежанова явно не жаловала. Не грубила, не ругалась с ним, но упиралась рогом, если ей что-то сильно не нравилось. Знаю, что до сих пор этот фильм очень популярен, кто-то даже считает Надю Клюеву лучшей киногероиней Муравьевой. Но ей самой эта роль не нравилась, она работала в проекте с каким-то сопротивлением...
Если Савелия Крамарова могу назвать близким другом, то Владимир Высоцкий был для меня коллегой. У нас были разные компании, я никогда не сидел с ним за одним столом, только видел, как он работает — мы вместе снялись в двух картинах. Володя был очень простым и демократичным в общении, почти всех в съемочной группе знал по именам, а не только партнеров-артистов. А в смысле таланта он был бог...
Первым нашим совместным фильмом был «Хозяин тайги». Съемки шли в настоящей сибирской тайге. Мы жили в полуразрушенных солдатских казармах-бараках. Вместо ванной — ручей с холодной водой, вокруг — дикая природа. Особенно мне запомнились бурундуки, с которыми я подружился. Эти полосатенькие чувачки точно знали время, когда утром открывалась столовая для съемочной группы. Дверь распахивается, а бурундуки уже на стволах деревьев сидят, ждут, что я вынесу им угощение.
Еще до сих пор помню, как чуть не погиб на тех съемках. В одной сцене мой герой бежит по бревнам, плывущим по Мане (это приток Енисея). А потом падает в реку. Я ушел под воду с головой, а вынырнуть не могу! В резиновые сапоги налилась вода, и они как гири потянули меня на дно. Каким-то чудом все-таки сумел их снять и вынырнуть. Вылезаю на один из плотов, еле дышу и тут слышу два страшных крика. Первый — режиссера Владимира Назарова: «Миша! Жив!» А второй — нашей костюмерши: «Михал Михалыч, а где сапоги? Неужели утопил?!»...
С Высоцким до «Хозяина тайги» мы не были знакомы, а позже даже жили на одной улице — Малой Грузинской. Это выяснилось спустя годы, когда однажды он предложил подвезти меня до дома после съемок. Он купил новый белый «мерседес», один из первых в Москве. Помню, как быстро Володя вел машину. Я даже сказал: «Мы же не едем, а летим!»
А тогда, на съемках в Сибири, Высоцкий был малоизвестным киноартистом. В лицо его еще не знали, популярность в кино началась как раз после «Хозяина тайги». Но песни уже слушала вся страна. Когда мы прилетели в Красноярск и вечером пошли погулять по городу, то из многих окон там раздавались эти мелодии. Я уверен, что Высоцкий понимал масштаб своего таланта, знал, что он гений. Но это все на него как-то не действовало, он оставался очень доброжелательным человеком...
По сценарию в «Хозяине тайги» герой Высоцкого противостоял герою Золотухина. А в жизни, как мне казалось, Володя держал своего друга на некоем расстоянии, Золотухин словно был у него на побегушках. Например, готовил ему еду. Притом что Высоцкий сам часто рубил дрова для столовой. А главными развлечениями для нас были футбол, пока солнце не село, и карты. Золотухин с нами за стол не садился — как будто боялся проиграть, хотя ставки были крошечные — 10, 20, 30, 40 копеек. Так что потерять было можно максимум несколько рублей...
Через несколько лет мы с Высоцким встретились в фильме «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Часть сцен снимали в Юрмале, Володя тогда уже был женат на Марине Влади. Он ее очень любил, хотел, чтобы она «красиво жила», поэтому стремился побольше заработать — отсюда его бесконечные концерты. Так вот, по тогдашним законам иностранцы должны были жить на отдельном от советских людей этаже. Поэтому Высоцкий и Влади были вынуждены ходить друг к другу в гости. Мы с Мариной не были знакомы. Но однажды я вместе с ней поднимался в лифте — договорился с Володей, что зайду к нему в номер. Двери лифта открываются, и я вижу Высоцкого. Видимо, он нас обоих встречал. Володя как засмеется: «О, какие люди! Марина, да ты с охраной!» А я же всегда был крупным, как биндюжник...
Режиссером «Сказа про то, как царь Петр арапа женил» был Митта. Александр Наумович очень серьезный режиссер, знал про актеров, которых снимал, все. И всегда требовал от нас по максимуму — с ним не заскучаешь! У Митты все надо было делать на полную катушку, отсидеться в уголке не удавалось. Когда в павильоне «Мосфильма» снимали сцену, как гости петровской ассамблеи тонут на новом фрегате, волна была по-настоящему грандиозная и ударила аж до потолка. Мы нахлебались воды и промокли до нитки. Для следующего дубля одежду полностью просушить не успевали, и все снимались в мокрой обуви и нижних рубашках.
А в сцене на катке Митта потребовал, чтобы я по-настоящему стоял на коньках. Но мне это было нетрудно. Я же дружил с великим хоккеистом Александром Мальцевым, который играл за сборную Советского Союза под номером 10. И он научил меня некоторым движениям на льду. Мальцев, кстати, был настоящий хохмач. Однажды мы с ним одновременно лежали в больнице. Мне прооперировали мениск, а ему каждый день делали уколы в колено. Когда Саша слышал, как из процедурной выходит медсестра, чтобы идти в его палату, он в шутку начинал дико кричать — как будто ему ногу отрезают...»
В том оказавшемся последним интервью Кокшенов вспоминал своих коллег. Но самые теплые слова нашел для двух людей — режиссера Леонида Гайдая и актера Олега Даля.
«Гайдай — мой учитель, мой кумир. Все, что умею как актер и как режиссер, это благодаря Леониду Иовичу... Мы с ним много общались, я часто бывал у него в гостях, он знал моих жен. Правда, после того, как Леонид Иович умер, я никак не мог заставить себя прийти к нему в дом. Мне было тяжело оказаться в квартире и не увидеть там Гайдая, хотя у меня с Ниной Павловной Гребешковой были отличные отношения...
По большому счету, у Гайдая фильм был готов до того, как начинались съемки. Ведь он расписывал сценарий до мельчайших деталей, буквально по кадрам. У него были целые альбомы таких раскадровок, и потом он просто переносил свой замысел на пленку. При этом Гайдай был актерским режиссером: очень любил артистов, собирал свою команду. Если ты сумел понравиться ему, то потом уже на всю жизнь оставался в обойме Гайдая.
В мою первую с ним картину «Не может быть!» я попал благодаря фотографии за 8 копеек, которую Леонид Иович купил в киоске «Союзпечать» (он не раз рассматривал там лица артистов). Самое интересное, что мое фото было очень неудачным. Поза манерная, неестественная, прическа — дурацкая, с напомаженным пробором. А еще я был одет в синий пиджак, который придал странный синюшный оттенок моему лицу. Тем не менее Гайдай смог что-то в этом фото рассмотреть и попросил ассистентов разыскать в картотеке «Мосфильма» мой телефон.
Конечно, Гайдай взял меня в эту картину прежде всего за фактуру, ведь такого амбала в кино того времени больше не было. Тогда вообще никто из актеров не качался, а вот я «таскал железо» — например, ходил в спортзал суворовского училища. А в следующие фильмы он брал меня уже практически без проб. Хотя в «Не может быть!» роль у меня не такая большая, я очень благодарен за нее Гайдаю. Потому что именно после этой картины разные режиссеры увидели во мне комедийного, характерного актера, а не только исполнителя ролей колхозников или строителей...
Последним фильмом Леонида Иовича стала картина «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди». Съемки шли в двух странах. В России снимали в основном в Феодосии. Исполнительница главной женской роли Келли Макгрилл так и не смогла привыкнуть к двум вещам. Во-первых, к русской еде. Она отказалась даже пробовать борщ или котлеты, притом что русская водка ей даже очень хорошо зашла! Поэтому на обед Келли каждый раз отвозили в Ялту, в ресторан гостиницы «Интурист», где была более привычная для «фирмачей» еда. Это занимало очень много времени, но Гайдаю пришлось терпеть.
Второй проблемой на съемках на природе для Макгрилл стал туалет, точнее его отсутствие. Мы пытались объяснить девушке, что в этом качестве подойдет любая полянка, кустики или овраг. И что все мы именно так и поступаем. Но Келли твердила, то в ее контракте прописан нормальный туалет. И каждый раз просила отвезти ее в гостиницу, что занимало два часа и больше. Это очень тормозило съемки, а затягивать сроки было нельзя: Келли ведь платили валютой. Выход нашел наш водитель. В один из дней, когда Макгрилл снова приспичило, он сказал, что, к сожалению, машина проколола все четыре колеса, а менять их он будет очень долго. И Келли как миленькая побежала в кустики.
Американские сцены снимались в Нью-Йорке, Вашингтоне, Атлантик-Сити. На Брайтон-Бич бывшие граждане СССР встречали нас как родных, постоянно звали посидеть в ресторане. А после окончания съемок Келли пригласила нас к себе на прощальный ужин. Мы обалдели, когда увидели ее большой особняк в пригороде Нью-Йорка. Оказалось, что этот дом принадлежит ее семье уже много лет, она живет в нем чуть ли не с рождения. Келли показала нам, что на первом этаже живут ее родители, на втором она с мужем. А когда мы все поднялись на третий этаж, сказала: «Тут девочкой жила я, смотрела из этих окон. И очень надеюсь, что будут жить мои дети — когда они у меня появятся...» Это прозвучало очень искренне...
С Олегом Далем я познакомился на пробах к фильму «Женя, Женечка и «катюша». Режиссер Мотыль искал контраст к субтильному и романтичному интеллигенту — главному герою, которого играл Олег. Ему был нужен простоватый, крупный и крепкий ефрейтор, а я весил в два раза больше, чем Даль. И режиссер утвердил меня, я отправился на съемки в Калининград. Кстати, в первый съемочный день, 25 мая, у Даля был день рождения. Но тогда все только начали знакомиться, поэтому Олег праздник никак не отмечал.
А потом мы подружились, хотя Даль был непростым человеком — закрытым, бескомпромиссным, порой язвительным. Внешне мы с Олегом были антиподами. Но, как оказалось, у нас было очень много общего. Мы оба коренные москвичи, оба очень любили работу на сцене, переживали, что в театрах у нас не все складывается, как хотелось бы (на тот момент я ушел из Театра имени Маяковского).
Мы много времени проводили вместе. Гуляли по Калининграду, который, хотя и не был полностью восстановлен после войны, все равно был для нас таким красивым и полным средневековых тайн. По улицам мы шлялись в той военной форме 40-х годов, в которой снимались. Горожане на нас с изумлением оглядывались, а военный патруль останавливал «для проверки документов»: мол, кто вы такие? Мы прикидывались дурачками и представлялись то морской кавалерией, то железнодорожным флотом. А потом приходилось объяснять, что мы артисты...
Утром обычно завтракали в молочном кафе при зоопарке напротив гостиницы (съемочная группа жила в лучшем отеле города — «Москве»). Я заказывал плотный завтрак, а Даль только яичницу. А на обед мы часто брали длинный кусок угря. За время съемок, наверное, метров 20 съели. А какие в Калининграде были королевские креветки! На ужин к рыбе брали еще и пивко. До съемок или во время них ничего из алкоголя себе не позволяли, у Мотыля с этим было строго.
На Даля, такого худого и тщедушного, производили впечатления те сцены, где мой герой дерется. Я делал это от души: впечатывал противников в стену, сшибал двери. Но всегда рассчитывал силу и направление ударов, чтобы никто не пострадал. Один раз он так пошутил на эту тему. Когда познакомился с моей мамой, то сказал: «Надо же, такая замечательная мама и такой негодяй, драчун сын».
Даль так впечатлился моими мышцами, что даже стал посещать со мной «качалку». Тогда он был женат на Татьяне Лавровой. Ее очень любил, писал письма каждый день. И в них упоминал, что «я с Мишаней теперь хожу зал, поднимаю штангу». В итоге за месяц Даль поправился на 5 кило.
Когда Мотыль заметил это, он сказал Олегу: «Перестать заниматься спортом, срочно вернуть прежний вес!» Дело в том, что у юного героя Даля должна трогательно торчать тоненькая шея, а теперь она окрепла и стала «натекать» на воротник гимнастерки. Это искажало нужный Мотылю образ...
Даль был гениальным артистом. И неравнодушным к коллегам. Когда снимали мою часть диалогов с ним, не уходил, чтобы отдохнуть. Он оставался на площадке, становился у камеры и лицом проигрывал реплики своего героя. Он вообще для меня святой человек по отношению к людям: не был к ним несправедливым, никого не обижал, понимал и прощал слабости...
Мотыль Даля очень любил, хотя тот доставлял ему много хлопот. Иногда он терпел выходки Олега. А иногда не выдерживал, наезжал на него — призывал к порядку. Даль в ответ при всех мог послать его подальше: он был человек свободолюбивый и не терпел никакого «руководства» над собой.
Олег мог подробно пообсуждать с мужиками женский пол, причем с грубоватыми подробностями. А вот о съемках, о своей роли не говорил никогда. Если вдруг кто-то из коллег начинал обсуждать работу, задавал подобные вопросы, он сразу пресекал — очень резко посылал на три буквы. Считал, что это сокровенное, его «актерская кухня», куда доступа нет никому — это нельзя обсуждать, трогать. Даль не хотел никого пускать к себе в душу. Я думаю, вести такой откровенный разговор он был готов только с Богом...
Главной же проблемой Олега было то, что он уже тогда много пил. Причем — уникальная ситуация — обычно не пил «за компанию», с кем-то. Он и в этом был индивидуалист! Нет, он брал коньячок — бутылки три — и уходил к себе в номер. И там один выпивал.
Подшофе Даль любил покуролесить. Однажды в таком состоянии он услышал, что на остановке трамвая прямо под его окнами кто-то громко разговаривает, спорит. Раздернул шторы, посмотрел, а там горячие кавказские парни что-то обсуждают. Олег высунулся из окна по пояс и кричит им: «Хватит орать! Мы артисты, и вы нам мешаете репетировать». А ребята отвечают: «Ты что на нас кричишь? А ну выходи, мы сейчас тебя научим, как с людьми разговаривать». Олег в ту же секунду в одних брюках — даже рубашку не накинул — выскочил из номера. А через 10 минут возвращается смущенный, с огромным синяком под глазом. Думаю, при виде такого тощего и слабого парня, который совсем не умел драться, у той компании просто не поднялась рука его сильно избить, и они вмазали ему пару раз и отпустили.
Кстати, через несколько лет с Олегом произошла еще одна история с бланшем. Он работал в театре «Современник» и частенько «нарушал дисциплину» разными выходками. Олег Николаевич Ефремов, который тогда руководил труппой, это терпел и все время грозился Олега уволить. Но не увольнял. И потому, что Даль был очень талантлив, и потому, что сам выпивал.
И вот однажды вызывает он к себе в кабинет Даля на очередной разговор на тему «с пьянством пора завязывать». А тот приходит с синяком под глазом. Олег Николаевич сидит за столом, подперев голову рукой. Отчитывает Даля: «Ну как тебе не стыдно...» Потом отнимает руку, а у него самого глаз подбит...
Но однажды на съемках «Жени...» алкоголь обернулся для Даля очень неприятной ситуацией. Ночью он крепко выпил и принялся громко петь. Мужчина из соседнего номера стал стучать в его дверь, требовал замолчать. Олег не только не перестал шуметь, но еще и решил довольно грубо подшутить над соседом! Однако постоялец оказался непростой фигурой — главным прокурором одной из областей. Он быстро вызвал наряд милиции, и Олега забрали в отделение.
На Даля завели дело за хулиганство. Меня вызывали как свидетеля, все знали, что мы дружим. Следователь все допытывался у меня: «Вы как считаете, почему Олег Иванович Даль пьет? Вот вас пьяным не видят, а он моложе вас и такое себе позволяет...» Ну а как объяснишь, что у человека такая душа, такой характер!? И я сказал: «Виноваты те, кто его угощал. Я удавлю тех, кто Олега подпаивает, губит...»
В итоге Далю дали 10 суток. Для Мотыля это было катастрофой — нельзя было на такой срок откладывать работу. Поэтому он каждое утро ходил к милицейскому начальству, ныл и просил отпустить исполнителя главной роли. Мол, срываются съемки, пропадают государственные деньги. На третий или четвертый день Олега выпустили. А назавтра — новое несчастье. Снимали сцену драки. Партнер Даля не рассчитал удар, очень сильно оттолкнул Олега, и тот сел попой на колышек. А у него-то там мяса никакого не было, поэтому колышек чуть ли не до кости дошел. Ну, как-то кровь остановили и съемки продолжили...
Потом мы с Олегом вместе снимались у Мотыля в картине «Звезда пленительного счастья» — в эпизодах. А вот в фильме Гайдая «Не может быть!» у нас были большие, полноценные роли. Помню, как после съемок по вечерам Гайдай приглашал нас, актеров, к себе в номер. И Нина Гребешкова угощала нас невероятными арбузами и изумительной воблой (съемки проходили в Астрахани). А потом прошло не так много времени, и Олег умер — в 39 лет. Его хоронили в любимом джинсовом костюме...
Сколько моих молодых, невероятно талантливых коллег ушли совсем молодыми — Абдулов, Высоцкий, Даль. Я часто задумывался, почему так происходило. Решил для себя: наверное, они не были «заряжены» Богом на большую жизнь. Видимо, такая у них судьба. Но и на своей «короткой дистанции» успели сделать столько, что их до сих пор любят миллионы людей. И я до сих пор помню и люблю...»
Инна Фомина
