«К диагнозу «шизофрения» в актерской среде я давно привыкла. Нужно уметь вовремя заземлиться, чтобы прожить все эти роли, все эти судьбы. Первый, второй, третий сезон... Прожить и отпустить. Особенно если было страшно».
С Алексеем Андриановым я хотела поработать давно. В 2010 году была в жюри «Кинотавра» — меня позвали оценивать короткометражки. Тогда я впервые увидела Лешину работу и подумала: «Какой молодой и талантливый режиссер». Но встретиться на съемочной площадке у нас получилось только несколько лет спустя.
Когда был кастинг в сериал «Столыпин», я пробовалась на императрицу Марию Федоровну Романову, меня утвердили. Роль небольшая, практически один съемочный день. Но возможность сыграть историческую личность, да еще и у такого режиссера, окрыляла. А в мою смену выяснилось, что Андрианов заболел — заканчивал все уже другой человек. Поработать вместе на этот раз нам не удалось.
И тут меня позвали в проект «Резервация» — 1 февраля он вышел на «КИОН». Мы с Лешей шутили, что судьба нас все же свела... Хотя сейчас думаю: может, все-таки не судьба, а карма?
В сериале играю врача, хотя вида крови с детства боюсь. Помню, на уроках анатомии в школе я все время была в каком-то полуобморочном состоянии: от одного лишь упоминания о кровеносной системе у меня слабело тело и кружилась голова, а когда изучали строение печени, тут же начинало колоть в правом подреберье. Такая я чувствительная. И вот ведь шутка — в кино мне часто достаются именно медработники.
Моя самая знаменитая роль из этой области — заведующая подстанцией скорой помощи Ольга Кирилловна Арефьева. К счастью, по сценарию мне не нужно было делать никаких уколов и пункций. Но однажды в кадре я реанимировала человека — так распереживалась, что чуть до инфаркта себя не довела. Вживаясь в вымышленные обстоятельства, стресс испытываешь настоящий. Есть лишь одна причина, которая может заставить меня собраться и с хладнокровием преодолеть свою слабость, — это мои дети и внуки.
Было время, когда я часто ездила на съемки в Киев и Одессу. С собой, естественно, брала дочерей и сына, чтобы редкие выходные, которые у меня случались, дети проводили на море. И вот однажды мы поехали на пляж. На парковке было ограждение — железные столбы с перекладиной. Дети выскочили из машины, малая, Сашка, пробежала низом, а Богдан, он уже был повыше, со всей дури ударился об эту железку сверху. Вся голова у него была в крови. «Мама, мама... Я не хочу умирать!» — повторял он.
Схватила его — и в машину. Это состояние, когда мать поднимает автомобиль, если ее ребенок попал под колеса. Невиданная сила появляется, вытесняя страх. В травмпункт мы мчали на дикой скорости в обход всяких правил. Всю дорогу, которая показалась мне вечностью, я молилась: «Господи, спаси! Господи, помоги!» А к кому еще в таких ситуациях обращаться? Только к Богу.
Все обошлось: сыну наложили швы, выбрив половину головы. Когда я встречала его, перебинтованного, еле сдержалась, чтобы не разрыдаться.
На что способна мать ради своего ребенка? В «Резервации» этот вопрос стоит краеугольным камнем. Из аномальной зоны, где происходят события, выбраться может только один. Спасти дочь или нарушить клятву Гиппократа — морально сложный выбор, с которым сталкивается моя Тина. Да и сами съемки были не из простых.
Мы очень много снимали на улице. Зима, заброшенный завод в подмосковной Электростали. Художники по костюмам придумали нам всем многослойные образы. Помимо пуховика, на мне было еще много всего. С одной стороны, хорошо — утепление. Но с другой — в этом всем постоянно приходилось бегать.
Помню, был один момент, когда режиссер сказал: «Не волнуйся, тебе надо просто пробежать — снимем все одним дублем». А куда именно — не уточнил. И я побежала на камеру.
«Сергей! Сережа!» — кричу что есть силы, хотя на таком морозе и голос сорвать легко. Но дубль же единственный — можно как в последний раз.
Отсняли, и тут оператор говорит: «А чего же ты направо не побежала-то?»
В общем, был и второй дубль, и третий... А потом у Леши возникла идея повесить на меня камеру GoPro. Я думала, что умру: голоса кричать уже не было, во рту — привкус крови, от ветра — слезы на глазах. К счастью, от этой идеи отказались.
Но самое ужасное было, когда мы заходили в нашу киношную больницу в тех же нескольких свитерах и пуховиках. Там едва не падали в обморок от жары. А ничего не поделаешь — все кадры должны монтироваться с предыдущими, как ты мотаешься туда-сюда, спасая людей.
То, что не смогу продолжить династию врачей, как брат, как моя мама, заведующая экстренной лабораторией в городе Тольятти, я знала с самого моего детства. «Петь ты начала раньше, чем говорить», — рассказывала она.
В доме у нас был проигрыватель. Чтобы я, еще совсем маленькая, в кроватке не плакала, мне включали пластинки: я слушала музыку и сразу затихала.
Или вот еще помню. Мне 5 лет. Папа несет меня в садик на плечах, а я пою. Как только песня заканчивалась, папа останавливался — нужно было следующую начинать. Репертуар у меня пополнялся благодаря не только пластинкам, но и радиоточке, которая была в каждом доме. Я знала наизусть все песни Аллы Пугачевой. Когда к нам домой приходили гости, меня ставили на табуретку — это была моя первая сцена. А дорога до садика, получается, — первые гастроли.
И несмотря на все это, ребенком я росла застенчивым. Поэтому мама отдала меня в студию «Калинка», потом было музыкальное училище... Я выступала на всех Днях медицинского работника — играла на пианино и пела при полном зале «Прекрасное далеко». Мама все время толкала меня к тому, чтобы я преодолела свою стеснительность.
Мы, конечно, с ней очень разные, особенно в вопросах воспитания детей. Я очень лояльная, многое позволяю. Мама, наоборот, всегда была очень строгой, но, надо сказать, справедливой. И психологов у нас не было, а был ремень. Его никогда не пускали в ход, но мы все равно боялись. Нашему поколению многое было страшно. Не дай бог дома не уберешься или узнают, что на стройке была, — мама убьет! Раньше гулять не пойдешь, пока уроки не сделаешь. А сейчас никто и не хочет гулять — пришли домой, в телефоны уткнулись...
Помню, в старших классах у меня случилась первая серьезная влюбленность. Мама, как узнала о ее последствиях — пяти «двойках» в музыкальном училище, — закрыла меня дома слушать Берлиоза, чтобы я викторину по музыкальной литературе не завалила. А мне какой Берлиоз — интереснее с парнем на машине гонять. В Тольятти была дорога между старым и новым городом, вся в горках — ее называли бандитской. И мальчишки по ней любили рассекать на «копейках» с ревущим движком. На пригорках девчонки охали — парням это очень нравилось.
И спасибо маме огромное, что тогда меня закрыла. Мне бы не хватило авторитета заставить окончить музыкальную школу ни первую дочь, ни вторую. Я бы все время думала, зачем им это, ведь сама приезжаю после спектакля или съемок и падаю на диван. А мама довела до конца.
В прошлом году вышел сериал «Интересное положение» — и там я сыграла мать, как модно сейчас называть, токсичную: все у нее не то и не так. И дочь непонятно от кого беременна. Но в какой-то момент все меняется — моя героиня становится понимающей. Я сама этому учусь со своей старшей дочерью, а это непросто. Из своего многолетнего опыта отношений я вынесла одно: только поступки определяют человека, особенно мужчину. И когда этих поступков не вижу, а вижу только хамство, у меня все закипает.
Лера мне говорит: «Мама, уважай мой выбор!» И я стараюсь. Понимаю, что у них с зятем уже трое детей, моих внуков, — и никуда не деться. Но как же больно видеть, как дочь от тебя отстраняется! Что произошло, мы же были так близки...
Леру я родила в 18 лет. Вдвоем, без поддержки и каких-то мохнатых лап, мы переехали в Москву. Вместе пережили безденежье, вместе были на ее первых родах... А потом она говорит: «Все, у меня своя семья, я слушаю только мужа. Буду воспитывать детей и работать не планирую». А зачем же я тебя учила в Марбурге? Я хотела, чтобы она как-то реализовалась. Нет, никогда нельзя финансово и психологически зависеть от другого человека. Поэтому я делаю все, чтобы дети развивались, стали самостоятельными — могли себе на хлеб заработать. Тогда бы я успокоилась.
Александре сейчас 17, впереди меня ждет еще один ЕГЭ. Богдану 19 лет. В прошлом году он поступил в МГИМО на факультет управления и политики. Лимонов умер, когда сыну было 14 лет — тот самый период, когда мальчику важна отеческая поддержка. Я такой дать не смогла — сейчас толкаю его в тренажерные залы, чтобы сын становился более сильным физически и мужественным. А так я для него не авторитет. Покормить, погладить рубашку — это он еще воспринимает. Но его лишний раз не обнимешь, стесняется: «Мам, ну что ты...» Уже на две головы выше меня.
С дочерями, конечно, попроще. Но до тех пор, пока они не выйдут замуж. А потом у них в приоритете муж. И если у вас не сложатся отношения, то обязательно начнутся проблемы. Скажешь что лишнее — заблокируют.
Мне всегда казалось, что правильно воспитывать детей можно только своим примером. Вставай, ставь новые цели, достигай! Но мы, поколение семидесятых, оказались совсем не теми, на кого готовы равняться. Мы те, кто всем должен: родителям, детям... Я построила дом для родителей. Купила квартиру для старшей дочери, чтобы она жила там с сыном, моим внуком Тимофеем, при рождении которого я присутствовала лично.
Помню, в роддом мы приехали, когда у Леры уже воды отошли. Ее забрали в родовую, а я в коридорчике осталась. Сижу переживаю, как вдруг какая-то медсестра говорит: «Ой, а что же вы тут-то!» — накинула на меня белый халат и повела к дочери — благодаря сериалу «Скорая помощь» меня за коллегу приняли.
Я была рядом, а потом, когда квартиру отдала, стала не нужна: вернулся муж, который уходил от Леры на полтора года, и они родили еще двоих детей.
Все привыкли: мать купит, мать заплатит, сделает то и это. А мне обидно — никто не думает, как я после шестидневных переездов по разным городам с антрепризным спектаклем возвращаюсь, а наутро иду на смену.
Это только кажется, что профессия актрисы — легкий труд. Что там — ходишь, красуешься! На деле же каждое появление на сцене — это огромный стресс. Как-то раз на фестивале «Виват кино России!» я увидела, как Светлана Крючкова крестится перед своим выходом, а ведь сколько лет в профессии! Она прочитала какое-то стихотворение, вручила кому-то приз — вроде ничего особенного. Но я тогда подумала: никто же и не знает, какая это на самом деле большая личная ответственность. Нужна огромная концентрация, чтобы сказать свой текст, чтобы нигде не обмануть. Ведь почему работу в театре называют служением? Да потому, что каждый раз выходишь на сцену как в последний: любишь, плачешь, умираешь...
Уже несколько лет я много работаю с Галиной Полищук, режиссером МХАТа. Она, бывает, придет на спектакль, а потом говорит: «Ну, сегодня не было мурашек». Думаю: «Блин, вроде я все то же самое сделала! Где эта грань, когда у зрителя мурашки?» И мучаешься потом — ночь не спишь, гадаешь, как пройти по той золотой середине, чтобы было не только впечатляюще, но и точно. Поэтому актерство — это учение бесконечное и преодоление себя.
В фильме «Искупление» Александра Прошкина я снималась с температурой сорок. А это была зима, вся массовка в телогрейках — от холода зуб на зуб не попадает, а у меня еще и все перед глазами плывет. Через заснеженное поле я, с корзинкой и в каракулевой шубе, бежала как пьяная. Падала, вставала, карабкалась по снегу — только бы не повторять этот путь еще раз. Воля и терпение — это первые наши в профессии друзья.
Мне повезло, у меня много фильмов, про которые могу сказать: «Я сделала это на все сто». Очень люблю сериал «До свидания, мальчики». Когда пересматриваю, плачу вместе с моей героиней, это самая сильная из моих драматических ролей. Знаковая была в «КГБ в смокинге», мы снимали в трех странах: Чехии, Франции, Голландии. Сейчас о таком можно только мечтать. Я люблю свою Жанну Ивановну из «Постучись в мою дверь в Москве» и мой самый первый киноопыт, сериал Next, в котором сыграла с Александром Гавриловичем Абдуловым.
Режиссером его был Олег Фомин — наш с ним «кинороман» длится уже много лет, я снялась, наверное, уже в десятке его работ. У нас полное взаимопонимание, нам легко вместе. Он говорит: «Волкова, мы всю жизнь с тобой работаем и ни разу не переспали. Как это возможно?!» Я отвечаю: «А потому и работаем, что не переспали».
Первая роль в кино у меня была в прямом смысле слова через постель — в Next моя героиня была в коме. И Александр Гаврилович все время подходил, чтобы проверить, как я там. Всю съемочную смену пролежала без движения и все время боялась уснуть — храпнуть или дернуться. Бывает такое, когда во сне ногу сводит.
У Сергея Александровича Соловьева в «О любви» по Чехову у меня тоже была постельная сцена. И он говорит: «Чтобы не вылезать голой из постели, ты пока полежи. А мы тут все перестроим».
Павильон «Мосфильма», огромные световые приборы, духота — все это убаюкивало. Ну я и уснула. И снится мне, как будто я в Тарусе, на берегу Оки стою с Мариной Цветаевой. А с того берега мне кричат: «Ка-тя! Ка-тя!» Оказалось, что это Сергей Александрович в громкоговоритель: «Катя, проснись!»
Это, конечно, мое большое счастье и везение, что я познакомилась с Соловьевым. Жалко, что он ушел, невероятный был человек. Один из моих самых любимых, который никогда ни про кого не говорил плохо. Человек с большим чувством юмора, интеллектуал. А так как я сама хохотушка, мы с ним нашли друг друга. Вместе с Абдуловым они мне преподали большой урок человечности. Александр Гаврилович, в каком бы состоянии ни находился, никому не отказывал ни в автографе, ни в совместной фотографии.
Такой же, кстати, и Юрий Стоянов. Когда умер его друг Илья Олейников, мы вместе работали в одном проекте. Он ходил весь поникший, хотя в кадре выполнял все на сто процентов. А когда снимали в торговом центре, только ленивый не подошел, чтобы сфотографироваться. Я смотрела на него с удивлением: почему не отказать? И он объяснил: «Катюша, ведь мы же для людей. Мы для них, понимаешь?!» Найти в себе радость, которой ты можешь поделиться со зрителем, несмотря на обстоятельства, — это дорогого стоит.
Для меня тема смерти — самая болезненная. Я очень боюсь похорон. На прощании с Александром Гавриловичем у меня случилась истерика.
Как сейчас помню, приехали в «Маяк». Близкие Абдулова решили не задавать грустную ноту, потому что человеком он был жизнелюбивым, веселым. На поминках включили Nirvana. А я водки выпила, и закончилось все тем, что на столе махала головой в такт. Поняла, что для меня эмоциональное испытание может вылиться в нечто непредсказуемое.
Потому и с дружбой у меня сложно. Когда предавали несколько раз, начинаешь оберегать свое состояние, чтобы не разрушиться. Так что мой близкий круг сейчас очень небольшой. Это люди, которые верят в меня, видят, как я трачусь, которые могут поддержать, помочь, выручить. Это и девочки из фан-клубов, которые встречают меня в каждом городе. Когда мы с Эдуардом Лимоновым колесили по стране, я всегда удивлялась: приезжаем куда-нибудь, а там уже штаб — везде были политические ячейки. Теперь и у меня такие же.
Меня многие видят сильной — наверное, роли наложили свой отпечаток. Однажды на гастролях ко мне подошла женщина: «Спасибо вам за Анну, благодаря ей я нашла в себе силы жить дальше». Как и у моей героини из «Коммуналки», у нее умер муж, оставив кучу долгов. Как и моя Анна, эта женщина сумела начать все с чистого листа.
У меня так же бывало. И только доверие к бытию помогало начать сначала, справиться со всем. И до сих пор помогает. Я верю, что в любой, даже самой сложной ситуации Бог все равно протягивает руку. Нужно просто ее увидеть и протянуть руку в ответ.
Записала Елена Редреева
