Полная версия сайта

Дочь Елизаветы Никищихиной: «Невольно по наследству от мамы мне досталась установка: жить нужно страдая»

Говорят, Елизавету Никищихину сгубил алкоголь. Это неправда. Мама ушла, потому что стала не нужна театру, который был ее самой сильной любовью.

После тюрьмы он часто сидел без работы. Пытался как-то зарабатывать, даже сторожем был, и продолжал писать романы. Каждый из них зациклился на собственных проблемах.

А Арман... Мама его отдала. Я умоляла вернуть собаку, но она сказала: «Дог — большой пес, ему нужно много еды, внимания, прогулки. У меня нет на это ни времени, ни денег. Я отдала его прекрасным людям, он живет на свежем воздухе».

После этого случая в наших отношениях появилась серьезная трещина. Я почувствовала себя обманутой. Много позже выяснилось, что Арман перестал есть и в первый же месяц умер от тоски.

У мамы не было ролей, а значит, не было энергии. Она потухла, обессилела и избавилась от всех, кто нуждался в ней: рассталась с Женей, с Арманом и меня вскоре отправила в Америку.

Я думаю, что Антигона повлияла на ее жизнь намного больше, чем просто удачная роль.

Она привила ей вкус к трагедии, любая проблема разрасталась до вселенских масштабов. Жизнь мама использовала как сырье для театра: иногда преувеличивала значение каких-то ситуаций, излишне драматизировала их, чтобы максимально понять и отрепетировать чувства, переживания. Так, она максимально драматизировала ситуацию, которая привела к моему отъезду к отцу. Я не была примерной девочкой. Гуляла и общалась где и с кем мне хотелось. Ничего криминального — просто были интересны люди из разных социальных слоев, и во всех своих знакомых я находила много хорошего. Но мама считала, что дочь неуправляема и со мной может случиться что-то плохое, а она с ее образом жизни и душевным состоянием не сможет этого предотвратить.

Мама с бабушкой Надеждой Павловной

Ей виделось, что рука отца, материальный достаток и добропорядочный заокеанский колледж изменят меня в лучшую сторону. После одного случая ее охватила настоящая паника.

Мама готовилась к премьере моноспектакля «Краса Амхерста» — их последней работы с Львовым-Анохиным, которая очень много значила для нее. Волновалась, как перед «Антигоной». Мама играла американскую поэтессу Эмили Дикинсон, читала ее стихи и дневники. По каким-то неизвестным мне причинам спектакль прошел всего два раза — в ЦДРИ. Но профессионалы от театра до сих пор его помнят… Накануне ответственного события мне разрешили переночевать у Сони, мама которой куда-то уехала.

Но моя мама об этом не знала, как не знала и о том, что к нам в гости зашли ребята постарше. Мы просидели до самого утра — болтали, хохотали, слушали музыку. А за окошком был май — весна, тепло. Под утро мне захотелось сирени. «Какие проблемы? — сказали мальчишки. — Пойдем нарвем».

Выбежали на улицу, облюбовали подходящий куст, и тут словно из-под земли появился милицейский «уазик». В то время детям до шестнадцати лет ходить ночью по улицам запрещалось. Все бросились врассыпную. Мы, дурехи, затаились под деревом, но яркие куртки выдали. Нас отвезли в отделение и допросили по всей строгости.

— Девочки, — причитал милиционер, — вам только двенадцать!

Если уже сейчас по ночам с парнями бегаете, кем вы станете, когда вырастете?

— Вот я, например, собираюсь быть филологом, — заявила Соня.

Нам представлялось, что все это — какое-то веселое приключение.

Естественно, позвонили моей бедной маме, которая отсыпалась перед спектаклем. Скандал разразился чудовищный — и в школе, и дома. Думаю, тогда у нее окончательно созрело решение отправить меня в Америку.

Я не хотела уезжать. На дворе было время перемен — Перестройка. Жизнь казалась такой интересной. Мама уговаривала: «Съездим к отцу на лето, может, тебе и понравится».

Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или