Полная версия сайта

Светлана Родина: «Олег Ефремов никого не любил по-настоящему»

Наши отношения продолжались много лет. Они менялись и развивались вместе с нами, но одно оставалось неизменным — мое преклонение перед Олегом Николаевичем.

И вот влетает:

— Какой ужас! Мария Ивановна наделала перед дверью! Она не любит, когда я сюда прихожу!

Я удивляюсь:

— Тетя Маша? Не может быть!

А она стала плакать, кричать, что консьержка ее ненавидит». Олег Николаевич так и не раскололся.

Сейчас в его подъезд просто не войдешь, там кодовые замки. А раньше была одна преграда: тетя Маша. Она сидела на посту неотлучно, в валенках зимой и летом, а нужду справляла под лестницей, в ведро. Когда кто-то возмущался — запах стоял чудовищный, тетя Маша говорила: «А куды ж я днем-то это вылью?» Жильцы терпели. Тетя Маша сторожила их добро как цепной пес, недаром до пенсии в органах работала.

Никого не пускала, кричала: «Куды прешь?!»

У нее была комнатка, но, по-моему, она ее сдавала, а сама неотлучно сидела около лифта. Тот часто ломался, и для Ефремова это было трагедией. Он уже не мог подняться на третий этаж. Как-то я пришла к нему с подругой, актрисой Театра имени Пушкина Инной Кара-Моско. Думала, Олег Николаевич еще в театре. Он собирался на спектакль Петера Штайна «Гамлет». Главную роль там играл Евгений Миронов. Идти Ефремов не хотел, ему тяжело было сидеть в зале, но и отказаться не мог.

Входим в подъезд и видим его на стульчике рядом с тетей Машей. В лифте тоже был такой. Его ставили для Ефремова. Оказывается, Олег Николаевич ушел со спектакля, а лифт сломался, пришлось ждать, когда починят.

Про «Гамлета» он сказал: «Постановка интересная, Женя играет хорошо. Но, ты понимаешь, не забирает!» Это было его любимое выражение — «не забирает».

В последние пару лет Ефремов уже не мог жить без кислородного аппарата и поэтому перестал бывать в театре, репетировал и решал все вопросы дома. Но даже с трубками ему было трудно дышать и говорить. Он часто уходил в спальню, чтобы отлежаться.

Была возможность сделать в Швеции пересадку легких. Я уже об этом договорилась с Каролинским институтом, и Олег Николаевич собрал необходимые анализы, но знаменитый пульмонолог Михаил Перельман сказал, что больной не выдержит операции. Посоветовал отправить его в хороший европейский санаторий. Осенью 1999 года Ефремов поехал во Францию.

Его сопровождала верная Таня Бронзова.

Из санатория он вернулся посвежевший и веселый. Хвастался, что лечащий врач даже разрешил ему выпивать каждый день бокал красного вина. Впрочем, в его положении это уже не имело большого значения. Французские медики сказали, что жить Ефремову осталось полгода.

Напоследок он хотел поставить спектакль, о котором мечтал еще в шестидесятые, — «Сирано де Бержерак». Репетировал из последних сил. Актерам с ним было тяжело. Олег Николаевич постоянно уходил в себя, молчал, мял сигарету, курил. Даже теперь не мог отказаться от любимого «Мальборо». Артисты, разумеется, тоже все дымили. Напрасно я умоляла ребят курить поменьше. В квартире было нечем дышать. Держать все время окно открытым я не могла, боялась простудить Ефремова...

В апреле 2000-го, примерно за месяц до смерти Олега Николаевича, в очередной раз приехала в Москву.

Ефремов говорил незадолго до смерти: «Ты будешь ко мне приходить». Он знал, что я его никогда не покину, и для него это было важно

Он был очень слаб, говорил с трудом, речь прерывал страшный кашель. Как-то сидели за столом, и вдруг его прорвало: «Ладно, пускай уже все болит, отваливается, я терпеливый, но когда не можешь дышать...» И замолчал. Воздуху не хватило.

На Пасху Ефремов собрал детей и внуков, видимо, решил проститься. Потом съездил к Рощину в Переделкино...

Завещания он не оставил, но много раз говорил, что квартира отойдет Мише, дача — Насте, а библиотека — музею МХАТа. Все друзья и знакомые об этом знали. Кому доверить свое главное богатство — Художественный театр, Олег Николаевич так и не решил.

Он думал о преемнике. Сначала видел в этой роли Олега Табакова, потом почему-то Андрея Мягкова, хотел разделить обязанности художественного руководителя и возложить их на двоих людей. Все должно было окончательно определиться одиннадцатого июня 2000 года. Но Ефремов не дожил до этого дня.

Он просыпался поздно и долго оставался в постели — откашливался и приходил в себя. Я звонила часов в двенадцать и сразу чувствовала, как у него дела. Двадцать четвертого мая тоже набрала его номер. В тот день у меня в Стокгольме была премьера «Преступления и наказания». Я сама написала инсценировку и поставила спектакль. Олег Николаевич гордился мною.

Мы договорились, что позвоню вечером, после премьеры. Но днем Ефремов умер. В квартире он был один. Около четырех часов пришла секретарь Таня Горячева, она его и обнаружила. Позвонила дочери Насте. Та сразу же примчалась.

Я не смогла приехать на похороны: на протяжении десяти вечеров мы играли спектакль. Заменить меня никто не мог — сама сидела за звукорежиссерским пультом.

МХАТ тогда был на гастролях на Тайване. Актеры рассказывали: «Мы собрались в холле гостиницы и молча смотрели друг на друга, не знали, что делать, как жить». Они не сразу смогли взять билеты, пришлось подключать дипломатов и Министерство культуры. Все это время звонили в Москву: «Ради бога, только дождитесь нас!» Олега Николаевича похоронили тридцать первого мая на «аллее МХАТа» на Новодевичьем кладбище.

Комментарии

Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или