Полная версия сайта

Агния Кузнецова. Никогда не говори «всегда»

«Мы как-то прикольно тыкались-тыкались: «Не так, ну не так же!» В общем, поцеловались как сумели».

И я вглядывалась в их мертвые лица: что же это такое — смерть? Мне было очень интересно — гроб, длинная процессия, похоронный марш, поминки, вся деревня сидит за столом. Это ж целый обряд, действо, как спектакль. Очень я любила похороны и кладбища. Ходила с бабушкой к деду, которого не знала, на могилку, садилась на скамеечку и разговаривала с ним. И опять видела со стороны себя и его, с усами, похожего на Сталина, — такой он был на старой военной фотографии. Рассказывала ему, как я по нему скучаю, и плакала. Наверное, это очень мрачно выглядит, но мною это переживалось иначе, так я познавала жизнь и смерть. Думаю, мне все это очень пригодилось в профессии.

Постепенно я привыкала к мысли, что буду актрисой, отец всячески подкреплял во мне эту уверенность: «Ты самая талантливая, у тебя все получится». И даже когда оставил нас, вахтовым методом раз в два месяца приезжал на неделю, не пропускал ни одного моего спектакля. И в шестнадцать лет увез в Москву поступать, ходил со мной во все вузы.

Я приехала в столицу с одной целью — попасть в театральный институт, как и сотни девочек со всей страны. Они все такие красивые, высокие, стройные, голубоглазые блондинки. И я — метр шестьдесят без каблуков, кнопка с сомнительной внешностью. А их та-ак много, этих красоток — целая туча! Я поняла, что мне нужно сделать что-то такое невероятное, чтобы меня заметили. Но и вузов немало, утешала себя, не отличая — «Щука», «Щепка», знала только, что есть МХАТ, где очень много великих актеров, что это самый лучший театр страны.

Нам было все равно — где жить, что есть и что пить

И я проваливалась поочередно в каждом вузе — мой маленький рост всем как бельмо на глазу. Наконец мы с папой добрались и до Щукинского училища. Меня сначала, как положено, прослушала ассистентка и вынесла приговор: «Ты не поступишь сюда, девочка, не настраивайся. Но раз уж приехала, пропущу тебя на первый тур к главному», — то есть к художественному руководителю курса Юрию Шлыкову. Я отчитала монологи, вышла и сказала отцу: «Ну, вот и все, пошли». И тут нас догоняют крики: «Агния, Агния, подожди, тебя зовут!» Вернулась: «Приходите на второй тур!» Пришла и прошла. На третьем Юрий Вениаминович спросил:

— Мальчиков будешь играть?

— Буду! Буду играть все!

— Ладно. Покажем тебя на конкурсе.

На конкурсе нас осталось пятнадцать девочек и пятнадцать мальчиков. Я вошла: огромный длинный стол и за ним — небожители! — народнейшие артисты Владимир Абрамович Этуш, Василий Семенович Лановой — сон, сказка! Невероятно! Господи, что мне делать? И я начинаю читать монолог проститутки Насти из Горького «На дне», про любовь, которую она выдумала, рыдаю дико. Вдруг вижу: хмурый Этуш, прикрывая лицо руками, хохочет, не может остановиться. Ну, думаю, вот и сказке конец! Еще бы, до меня показывались барышни — все как на подбор по метр восемьдесят, и тут я — на голову ниже, как олицетворение того, какой не должна быть актриса! Наверное, это смотрелось очень нелепо: мелкая девица в юбчонке с детской челочкой, да еще почему-то с низким голосом, ломает тут трагедию.

Какая-то буря в стакане!

И Этуш: «Вам это надо, Юрий Вениаминович? Берите». И меня взяли! Это было так — у-у-х! — нет слов!

Понимаете, когда сильно чего-то желаешь, долго стремишься — и вдруг получаешь, ты веришь и не веришь, маниакально боишься потерять. Поэтому первый курс — только учеба, лишь бы не выгнали, и уж, конечно, никаких любовей, всех и все по боку — не время. Но я, конечно, совру, если скажу, что вовсе не замечала Лени Бичевина — это было невозможно! Леню замечали все от мала до велика, по нему сохли, на него западали девицы не только с нашего курса, но и старшенькие. Он был самым красивым. «Ну и что, — размышляла Агния, — подумаешь, симпатичный. Да тьфу на него — зато у меня десять этюдов, а у него два, его вообще отчислят. На фиг он мне такой нужен, слабохарактерный смазливый тюфтя.

Пусть на него другие вешаются!» Все это в переводе, как вы понимаете, означало совсем иное: «Куда мне до него!»

Но как-то на Масленицу мы устроили девичник с однокурсницами, напекли блинов. Объелись, заскучали, тут как раз ребята и позвонили, приехали в гости. С ними был Леня. Обычная студенческая пирушка: ели блины, пили вино, пели песни под гитару, хохотали, веселились. Уснули прямо на полу, вповалку, как солдатики. Утром отправились в институт, Леня шел со мной рядом. Тут-то я и выпалила, что не верю в любовь. Еще не понимая, что влюбляюсь, уже влюбилась в него, отталкивая и боясь самой себя и его, и всего, что будет потом. Позже он признался, что считал меня грубиянкой и курилкой, что очень стеснялся и что я его подавляла. Как-то само собой сложилось, что и после занятий он пошел меня провожать, а потом мы всю ночь проговорили по телефону.

То же и завтра, и послезавтра...

Мы каждый день тусили вместе, потом ночами напролет болтали по телефону. Говорили-говорили — не важно о чем — и не могли остановиться. Была потребность постоянно разговаривать друг с другом. Как передать, перенести на бумагу нюансы чувств, ощущений? Это как в музыке... Вы нажимаете клавиши — одну, другую, третью — и ваш аккорд уже не ваш: он пойман, услышан, он родил ответный звук, гармонию внутри другого человека и эхом вернулся к вам. Я только начинала: «До, ре, ми...», как он уже подхватывал: «Фа, соль, ля, си...» — и завершающее «до» снова доставалось мне.

Такое перетекание энергии, мыслей, чувств, эмоций, оформленных в слова, от одного к другому.

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии



Загрузка...

Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или