Полная версия сайта

Мария Берсенева: «Я без тебя не могу»

«Женщины-матери выбирают не мужа, а отца ребенку. Если бы Коля не принял Никиту — семьи бы не было».

Ой, довезти бы до больницы...» врезались в память на всю жизнь.

Из операционной меня вывезли на каталке с загипсованной от паха до ступни ногой. Оказалось, стекло разрезало не только кровеносные сосуды, но и сухожилия. Если до операции боли я почти не чувствовала, то теперь коленку ломило и жгло так, будто в нее вогнали раскаленный штырь. Я терпела, даже попыталась улыбнуться родителям: «Доктор сказал, что я молодец — не пикнула. И обещал: до школы заживет. Времени еще много — мне же в первый класс только осенью идти».

Гипс пришлось накладывать заново несколько раз, так как очень скоро я не только носилась на костылях по всему двору, но и лазала через заборы.

При перекидывании ноги через верхнюю часть изгороди «ботфорт» издавал треск и ломался под коленкой.

В день, когда гипс сняли, я пришла в ужас. Больная нога была тоньше здоровой в два раза — мышцы почти атрофировались.

— Я теперь никогда не смогу танцевать? — пытала я маму дрожащим голосом.

— Вот еще глупости! — нарочито бурно возмущалась она. — Если, как велели доктора, будешь постоянно делать упражнения, очень скоро поправишься.

И я, сидя в ванне, наполненной водой с морской солью, часами сгибала и разгибала ногу — разрабатывала коленный сустав и качала мышцы. Мама, видя мою перекошенную болью мордашку, подбадривала: «Ты самая терпеливая и упорная девочка в мире!»

Спустя три месяца я уже гоняла на велосипеде.

На двухколесном «друге» и попала в очередное кровавое приключение. В тот день я осваивала новый маршрут в окрестностях деревни. Катила, не касаясь педалей и руля, с горки и не заметила большую яму прямо по курсу. Велосипед подбросило, он встал на переднее колесо, и я со всего маху рухнула лицом на давно лишившийся резиновых набалдашников руль. Металлическая трубка разорвала рот изнутри до середины щеки и выбила два зуба.

Одной рукой зажимая рану, другой ведя велосипед, кое-как добралась до дома. Бабуля схватилась за сердце, но уже через минуту тащила меня в поселковый медпункт. Толстый дядечка-фельдшер заявил: зашить все может запросто, но без обезболивания, потому как анестетики закончились.

— Да разве ж она такую боль выдержит?!

День моего пятилетнего юбилея. Я, само собой, солирую, дворовые друзья — на подпевках

— опять схватилась за сердце бабуля. — И без того натерпелась, а вы еще шить наживую хотите!

— Не бешпокойшя, бабушка, — прошамкала я разбитым ртом и скомандовала фельдшеру: — Приштупайте!

Поселковый эскулап оказался большим аккуратистом — зашивал щеку долго, крошечными частыми стежками. Больно было ужасно, но я молчала. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить дядечку-фельдшера за старательность — от раны на щеке не осталось даже тоненького шрама.

Потом еще было много чего. И рука, располосованная от локтя до запястья вылетевшим из двери стеклом, и сломанная (со смещением!) лодыжка, и...

В общем, трудно назвать часть тела, которая не пострадала бы от моей безудержной энергии.

Понятно, что ребенок, так искрометно проводивший каникулы, не мог быть паинькой в школе. Если в младших классах я еще как-то сдерживала свой темперамент, то в средних и старших — страницы моих дневников были сплошь расписаны красными чернилами: «На уроке физкультуры надела на голову мальчику грязное ведро», «Сорвала урок химии, подговорив половину класса пойти в кино»... Рядом непременно красовалась жирная «двойка», а то и две: первая — за предмет, вторая — по поведению. Когда количество «гусей» в дневнике переваливало критическую отметку, папа брал в руки резиновый шланг от стиральной машины и командовал: «Поворачивайся, избушка, ко мне задом!»

Гордость не позволяла ни просить пощады, ни бежать за защитой к маме. Безропотно ложилась на живот, закусывала зубами подушку — и во время экзекуции не издавала ни звука.

У мамы методы воспитания были иные. Она «давила» на совесть и тщеславие. После одного из родительских собраний, едва переступив порог, мама начала: «Маша, я сегодня чуть не сгорела со стыда. Классная руководительница попросила: «Поднимите руку те, кто считает, что его ребенок не курит». Я без тени сомнения и даже с некоторым вызовом тяну руку вверх и тут же натыкаюсь на иронично-укоризненный взгляд: дескать, вот как, вы тоже уверены? Доченька, ты у нас такая умница, такая способная, и мы с папой хотели бы тобой гордиться. Ну почему ты так себя ведешь?»

Чувствуя себя страшно виноватой за пережитый мамой позор, прошу прощения, клянусь завязать с вредной привычкой.

Клятву я дала, но ведь дату, когда она должна быть исполнена, никто не назначал!

И я продолжала покуривать, стараясь не попадаться на глаза. Однажды мы с подружкой стояли в укромном углу школьного двора. Я вещала о том, что значит «жить по понятиям» и кого можно считать «реальным пацаном». Рука с сигаретой — на отлете, нога картинно отставлена. Кривя губы в усмешке, изрекаю: «Ты меня поняла? За это не уважа...»

Бросаю взгляд через плечо подруги и вижу отца. Он стоит по ту сторону школьного забора и смотрит на меня в упор. Слово застревает в горле, и я понимаю: выражение «волосы шевелятся на голове» далеко не всегда имеет фигуральное значение.

Хорошо что физические меры воспитания к тому времени были уже исключены — иначе сесть я смогла бы недели через две, не раньше.

Подпишись на канал 7Дней.ru


Комментарии




Войти как пользователь

Вы можете войти на сайт, если зарегистрированы на одном из этих сервисов:
или